Рейсовый пазик высадил его на развилке у покосившегося указателя и, надсадно взревев старым мотором, укатил в сторону большака, обдав талой мартовской жижей придорожный сугроб.
Егор остался один.
Перехватил поудобнее лямку потертой брезентовой сумки, поправил воротник темно-серой куртки и глубоко вдохнул сырой, пахнущий прелой хвоей и речным льдом воздух. Родной воздух. Восемь лет он помнил этот запах каждой клеточкой кожи, считая дни от подъема до отбоя за глухим забором колонии строгого режима под Воркутой.
Егору было тридцать восемь. До срока был он в селе первым плотником и трактористом — весел, горяч на руку, широк в плечах. А ушел по глупости, страшной и пьяной. Восемь лет назад на лесопункте случилась драка: заезжие шабашники из города начали куролесить в клубе, один из них замахнулся монтировкой на младшего брата Егора, шестнадцатилетнего Пашку. Егор налетел коршуном, выбил железо, ударил раз, другой… Тот упал виском на чугунный угол гусеничного трака. Смерть на месте, статья за умышленное причинение тяжкого вреда, повлекшее смерть, суд, этап.
Пока он сидел, мать сгорела от инсульта за два года. Брат Пашка, не выдержав людской молвы и косых взглядов, уехал на заработки куда-то на Дальний Восток и затерялся. Родовая изба на краю села стояла с заколоченными окнами, просевшим коньком и заросшим бурьяном огородом.
Егор зашагал по сельской улице.
Был полдень. У магазина стояли бабы с сумками, возле почты прогревал мотор старый председательский уазик.
Как только высокая, широкоплечая фигура Егора показалась на дороге, разговоры у магазина мгновенно смолкли. Женщины испуганно подобрались, переглянулись и демонстративно повернулись спинами, делая вид, что разглядывают витрину. Дядя Миша, бывший бригадир, с которым Егор до тюрьмы из одной фляжки чай пил на делянках, торопливо юркнул в кабину машины и захлопнул дверцу.
Никто не поздоровался. Никто не кивнул. Воздух вокруг него сделался ледяным, колючим, словно чума шла по деревне.
«Зэк пришел. Душегуб», — читалось в каждом прищуре за занавесками бревенчатых домов.
В селе память долгая, а страх — еще дольше. Для них он перестал быть веселым Егоркой, мастером на все руки. Он стал клейменым волком, от которого надо прятать детей и запирать амбары на два замка.
Егор дошел до родительского дома, с трудом сорвал ржавый замок с калитки. Во дворе снегу было по пояс. Крыльцо подгнило, в избе пахло мертвым холодом, мышиным пометом и застарелой сыростью.
Он не стал жаловаться судьбе. Скинул куртку, нашел в сарае старую лопату, откопал дровяник. Березовые плахи за восемь лет истлели наполовину, но сухие щепки нашлись. К вечеру в старой печи неуверенно затрещал огонек, выгоняя вековую сырость.
Егор сидел на лавке в темноте, глядя на угли, и думал, как жить дальше. Паспорт в кармане, справка об освобождении, три тысячи подъемных денег — вот и все богатство. На работу в леспромхоз его не возьмут: начальник участка, Степан Ильич, еще на суде кричал, что убийцам в тайге не место.
В дверь тихо, нерешительно постучали.
Егор вздрогнул. Поднялся, подошел к сеням, отодвинул тяжелый засов.
На пороге стояла Марья Воронова.
В темно-зеленой теплой куртке, в шерстяном шарфе, из-под которого выбивались темно-русые пряди. В руках она держала берестяной короб, накрытый чистым льняным полотенцем. От короба шел умопомрачительный, горячий дух свежевыпеченного ржаного хлеба.
Егор замер, опустив руки по швам:
— Ты чего, Марья? Перепутала, может?
Марье было тридцать шесть. Жили они по соседству через огород. Судьба у бабы была горькая, не слаще его собственной: пять лет назад муж ее, местный егерь, утонул по весне в полынье на реке, спасая лосячьего теленка. Осталась Марья одна с четырехлетней дочкой Полинкой. Тянула хозяйство, работала медсестрой в сельском медпункте за копейки, никому не кланялась, жила гордо и чисто.
— Ничего я не перепутала, Егор, — тихо сказала Марья. Голос ее был ровным, без тени страха или брезгливости. — С возвращением тебя. В избе у тебя пусто, знаю. Вот, хлеб только из печи вынула, да сала шматок, да картошки чугунок. Поешь с дороги.
Егор не шелохнулся. Желваки на его обветренном, иссеченном тюремными ветрами лице заходили ходуном:
— Ты в окно-то глядела, Марья? Все село от меня шарахается, как от прокаженного. Увидят, что ко мне ходишь — со свету сживут. Скажут: к душегубу прибилась.
Марья посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, глубоко, своими ясными серыми глазами:
— Люди говорят то, что им со страху мерещится. А я помню, Егор, как ты зимой двенадцатого года отца моего на себе из тайги пять верст тащил, когда ему ногу деревом перебило. И как Пашку своего от дурного берег, тоже помню. Грех на тебе страшный, спору нет, но ты за него сполна отсидел. А человеком быть никто не запрещал. Возьми короб-то, остынет.
Она сунула теплый берестяной короб ему в руки, развернулась и быстро пошла по тропинке через сугробы к своему дому.
Егор стоял на ледяном ветру, прижимая к груди теплый хлеб, и впервые за восемь страшных лет по его небритой, огрубевшей щеке покатилась одинокая горячая слеза.
Потянулись тяжелые, глухие дни.
На работу Егора действительно не брали. Директор пилорамы на порог не пустил: «Мне тут уголовников не надо, мужики взбунтуются». Егор не спорил. Брался за любую черную работу: колол дрова дряхлым одиноким старухам на дальнем краю села, чинил прохудившиеся крыши за буханку хлеба или десяток яиц. Денег почти не брал — стыдно было.
Все село продолжало держать глухую оборону. Мужики при встрече отводили глаза, бабы забирали детей в избы, если он шел по улице с топором за поясом.
Только Марья не отворачивалась. То кринку молока передаст через забор, то спросит просто: «Как здоровье, Егор? Печь не дымит?» А дочка ее, девятилетняя Полинка, вихрастая егоза, и вовсе перестала его бояться — выбежит к плетню, сунет карамельку в карман его куртки и смеется: «Дядь Егор, а вы мне свистульку из липы обещали!»
И он строгал ей свистульки. Долгими ночами сидел при керосинке, вырезая из мягкой липы птиц, коней, медведей, вкладывая в деревянные фигурки всю ту нерастраченную нежность, которую копил в себе годами казенной пустоты.
А в конце ноября грянула беда.
Зима в те края пришла рано и яростно. Ударил тридцатиградусный мороз, а к ночи со стороны тундры налетел ураганный ветер с мокрым, тяжелым снегом. Пурга ревела так, что вековые ели на окраине трещали, как сухие спички. Провода оборвало в первый же час, все село погрузилось в непроглядную, воющую тьму.
Егор не спал. Сидел у топящейся печи, слушая, как стонет и вибрирует под напором ветра старый сруб.
Вдруг сквозь вой метели донесся глухой, протяжный треск, а следом — страшный, отчаянный детский крик со стороны соседского двора.
Егор выскочил на крыльцо в одной рубахе.
В пятидесяти метрах, усадьбе Марьи, творился кошмар. Старая, огромная сосна, росшая на меже, не выдержала удара стихии и рухнула прямо на жилую избу. Толстый ствол проломил крышу над спальней, переломил стропила и завалил прируб. Из разбитых окон повалил едкий серый дым — падая, дерево сдвинуло кирпичную трубу печи, и в избе начался пожар от тлеющей сажи.
— Марья! — крикнул Егор, но ветер сорвал голос и бросил в лицо колючую ледяную крупу.
Он метнулся в сени, схватил тяжелый плотницкий топор, натянул куртку и бросился сквозь сугробы, проваливаясь по пояс.
Калитка была завалена ветвями. Егор перемахнул через забор, выбил ногой перекошенную дверь в сени. Внутри все было затянуто едким угаром.
На полу в кухне лежала Марья, придавленная упавшей дубовой балкой. Женщина стонала, безуспешно пытаясь высвободить придавленную ногу, а из пролома в потолке спальни уже выбивались рыжие языки пламени, жадно лизавшие сухую дранку.
— Егор… — прохрипела она, задыхаясь от дыма. — Полинка… Там… под кроватью забилась… Стену повело, дверь заклинило! Спаси дочку!
Егор бросился к баsectionлке. Уперся широкими плечами, взвыл от нечеловеческого напряжения — жилы на шее надулись, как канаты. Мышцы, закаленные годами каторжного труда на северных лесоповалах, выдержали. Он приподнял полутонное бревно, отшвырнул в сторону:
— Ползи к выходу, Марья! На улицу ползи!
Сам он рванул к двери спальни. Ее намертво перекосило от рухнувшего потолка.
Егор вскинул топор. Удар, еще удар — щепки летели во все стороны. Дверь поддалась. В комнате уже гудело пламя, с потолка сыпались горящие угли. Под старой железной кроватью, сжавшись в комок, задыхалась от угара девятилетняя девочка.
Он выдернул ребенка из-под огненного ада, завернул в сорванное шерстяное одеяло, прижал к груди и бросился назад.
В этот момент над головой с оглушительным треском рухнула поперечная балка перекрытия.
Егор инстинктивно прикрыл девочку своим телом, согнувшись дугой. Горящее бревно со всего маху ударило его по спине, распоров куртку и обдав невыносимой болью. Зубы его лязгнули, перед глазами поплыли кровавые круги, но он не упал. Сделал шаг, другой, выломал плечом горящую раму и вместе с ребенком вывалился в сугроб.
Сзади с ревом обрушилась крыша, взметнув в черное небо сноп искр.
На пожарище уже бежали сельчане с ведрами и лопатами — кто-то в селе наконец заметил зарево. Первым примчался председатель, за ним — мужики с пилорамы, бабы.
Они увидели страшную картину: Марья сидит на снегу, прижимая к себе живую, невредимую Полинку, а рядом, на окровавленном и почерневшем от копоти сугробе, лежит без памяти Егор. Спина его куртки сгорела, обнажив страшные ожоги, а пальцы рук до сих пор судорожно сжимали топорище.
— Живой он?! — крикнул бригадир дядя Миша, падая перед ним на колени. — Егорка, слышишь меня?! Дышит! Бабы, одеяла несите! В медпункт его, живо! На руках понесем!
Мужики — те самые, что еще вчера плевали ему вслед и переходили на другую сторону улицы, — бережно, словно хрустального, подняли тяжелое тело Егора на руки и понесли сквозь метель.
Он очнулся через трое суток в районной больнице.
Спина горела огнем, перевязанная толстым слоем бинтов. Во рту пересохло. Егор с трудом повернул голову.
Рядом с койкой на стуле сидела Марья. Лицо бледное, под глазами тени от бессонных ночей, на ноге тугая повязка. А рядом на краешке матраса сидела Полинка и тихонько гладила его обожженную забинтованную руку своей маленькой теплой ладошкой.
— Очнулся, сокол… — прошептала Марья, и слезы брызнули из ее глаз. — Живой… Господи, спасибо тебе…
В дверях палаты послышались неловкие шаги.
В проеме стоял председатель сельсовета и директор пилорамы Степан Ильич. В руках у директора была большая плетеная корзина с городскими яблоками, колбасой и банками с медом.
Мужики подошли к койке, сняли шапки, помялись, глядя в пол. Наконец директор пилорамы тяжело вздохнул, поднял глаза и протянул Егору широкую, мозолистую руку:
— Ты это… Егор. Прости нас, дураков. Ослепли мы со своей праведностью. Человека за статьей не разглядели. Если б не ты — не было б сегодня ни Марьи, ни девчонки.
Он положил на тумбочку запечатанный конверт:
— Тут мужики на пилораме собрали, сколько смогли, на лечение тебе. А как выпишешься — выходи в гараж. Трактор новый пришел, колесный, гидравлика. Некому доверить, кроме тебя. Руки-то твои золотые помним. И дом… дом Марье всем селом ставить будем по весне. С тебя — руководство стройкой.
Егор смотрел на протянутую руку директора, потом на яблоки в корзине, потом на тихо плачущую Марью.
Он медленно поднял слабую, перебинтованную руку и крепко сжал ладонь старого бригадира:
— Спасибо, Степан Ильич. Выйду. К весне обязательно выйду.
Зима перевалила за середину.
В декабре Егора выписали. Избу Марьи отстроить до весны было нельзя, и сельчане сами, всем миром, помогли обустроить просторный пятистенок Егора: привезли дров, вставили двойные рамы, побелили печь, застелили полы теплыми домоткаными дорожками.
Марья с Полинкой перебрались к нему. В селе теперь никто не смел шептаться за спиной — всякая баба знала, какой ценой куплена эта крыша над головой.
Утром в избе пахло жареной картошкой и свежим чаем со смородиновым листом.
Егор сидел за чистым струганным столом в темно-синей фланелевой рубашке. Спина еще побаливала, но руки уже требовали настоящей, тяжелой работы. Полинка забралась к нему на колени, положила на стол новую, только что вырезанную им липовую птицу с расправленными крыльями:
— Дядь Егор, а весной она летать научится?
Егор посмотрел на Марью, которая хлопотала у печи, доставая ухватом чугунок, встретил ее спокойный, светлый, бесконечно родной взгляд — и улыбнулся открыто, легко, сбросив с души вековую тяжесть:
— Научится, Полюшка. Обязательно научится. Весной всё на крыло встает, когда тепло приходит.
