– Рокотов подписал на меня доверенность, – сказала я. – С первого сентября все кадровые приказы на заводе подписываю я. Приём, отпуска, увольнения.
– Соль передай, – ответил Анатолий, не поднимая глаз от телефона.
Я передала. Солонка стукнула о стол возле его тарелки, а он даже не кивнул. На кухне пахло жареной картошкой с укропом, из телефона бубнил ролик про внедорожники.
– И ещё он просил тебе сказать, – я всё-таки договорила. – Если принесёшь четвёртое заявление, уговаривать он не будет.
– Угу, – сказал муж и прибавил звук.
Вот так мы разговариваем пять лет. С тех пор как Толя стал начальником отдела по работе с ключевыми клиентами, а я из жены превратилась в «кадровичку». До этого он девять лет ходил у нас в менеджерах и был нормальным человеком. На завод, кстати, его привела я: в двенадцатом году, когда закрылся его автосалон.
Я директор по персоналу. Он называет это «бумажки перекладывать».
– Сегодня Рокотову опять объяснил, кто в конторе деньги приносит. – Толя наконец отложил телефон и подцепил вилкой картошку. – Он же без меня ноль. Сеть «Домовой» кто привёл? Я. Сорок два магазина! А он мне про дисциплину.
– Договор с «Домовым» ещё не подписан, – сказала я.
– Подпишут. Куда они денутся?
Он крутанул на пальце брелок с ключами от машины. Привычка у него такая: когда чувствует себя хозяином положения, связка летает вокруг пальца, как пропеллер.
Про три его заявления я промолчала. А ведь могла напомнить. Три раза за эти годы он швырял Рокотову на стол «по собственному», чтобы выбить прибавку, и всегда сегодняшним числом, для красоты. В двадцать втором сработало: дали тридцать тысяч сверху. Во второй раз и в третий, этой весной, директор уже хотел подписать не глядя.
И оба раза бумага ложилась в ящик моего стола. Незарегистрированная. Я шла к Рокотову и просила подождать до утра, пока муж остынет. Толя об этом не знает. Он уверен, что начальство его боится, а на самом деле его только терпели.
Почему я молчала? Потому что зарегистрировать значило оставить семью без его двухсот тридцати тысяч, а из них сорок пять каждый месяц уходят Владе, нашей дочери, на ипотеку. Сказать же правду значило получить скандал на неделю: «Ты меня перед директором унизила».
Разговаривать я пробовала. Слышала в ответ, что шуток не понимаю. Два года назад собрала сумку и уехала к дочери. Он примчался с розами, просил прощения, продержался месяц.
– Ты рубашку мне погладила? – спросил он. – Голубую. Завтра «Домовой» приезжает цеха смотреть.
– Нет. Мне до ночи штатное расписание сдавать.
Ноутбук стоял тут же, на краю кухонного стола, потому что в комнате работал телевизор. Я придвинула его к себе.
– Сима, не смеши. Расписание! Ты получаешь сто десять, я двести тридцать. Вот и вся арифметика, кто в этом доме работает, а кто бумажки перекладывает. Погладь, там пять минут.
– Мне нужно закончить, Толя.
Он встал, обошёл стол и ладонью захлопнул крышку ноутбука. Я едва успела убрать пальцы: крышка щёлкнула в сантиметре от ногтей, по рукам прошёл тёплый воздух от вентилятора.
– Хватит изображать занятость, кадровичка.
Я сняла очки. Сложила дужки, одну, потом вторую. Я всегда так делаю, когда внутри начинает гудеть, а кричать нельзя. Двадцать лет работы с людьми приучили: сначала очки, потом слова.
А потом я открыла ноутбук обратно. Таблица была на месте.
– Утюг в шкафу в прихожей, доска за дверью спальни, – сказала я. – Рубашку погладишь сам.
– Чего?
– Того. Эти бумажки, Толя, в том числе твой трудовой договор и твой приказ о премии за июль. Я перекладываю их очень аккуратно. И сегодня буду перекладывать до полуночи.
Он постоял надо мной. Брелок в его кулаке звякнул и затих. Наверное, ждал, что я, как обычно, вздохну и пойду за доской. Я надела очки и стала считать ставки в цехе покраски.
– Ну-ну, – сказал муж и вышел.
Минут через десять в прихожей зашипел утюг. Потом что-то упало, и Толя выругался вполголоса. А я сидела над таблицей и не могла вспомнить, когда в последний раз говорила ему «сам». Пальцы на клавишах были холодные, щекам стало жарко.
Расписание я закончила в половине двенадцатого. Заглянула в комнату: голубая рубашка висела на спинке стула, на воротнике залом, на груди блестящий след от утюга. Мне стало смешно, и я тут же зажала рот ладонью. Маленькая победа. На большую я тогда не рассчитывала.
А в субботу я вернулась с рынка и увидела у подъезда «Газель». Двое в комбинезонах выносили из дверей мамино пианино.
***
Пианино у нас «Красный Октябрь», чёрное, с пожелтевшими клавишами. Мама купила его в семьдесят девятом. Я отучилась на нём семь лет музыкальной школы, потом училась Влада, а по воскресеньям, когда муж уезжал в гараж, я играла для себя. Толя называл инструмент «дрова с клавишами».
И вот эти дрова на двух ремнях плыли к открытому кузову.
– Стоп, – сказала я грузчикам. Сумки с рынка я поставила прямо на асфальт. – Куда?
– Велено забрать из двадцать седьмой, – ответил старший, не останавливаясь. – Вывоз оплачен.
Двадцать седьмая – это мы. Я подняла голову. Толя стоял на балконе третьего этажа с чашкой кофе и смотрел вниз, как прораб на стройку.
– Сима, не мешай людям! – крикнул он. – Поднимайся, объясню.
Подниматься я не стала. Тогда он спустился сам, в шлёпанцах, с ключами на пальце. От него пахло одеколоном, и говорил он тем бодрым голосом, каким закрывает сделки.
– Значит, так. Перекупщик берёт твою бандуру за пять тысяч и сам вывозит. На её место в среду привезут угловой диван, сто двенадцать тысяч, в рассрочку. Поставлю приставку. В четверг «Домовой» подписываем, ребят позову, сядем как люди.
– Ты продал мамино пианино. Не спросив.
– А чего спрашивать? Оно полкомнаты жрёт, ты на нём раз в месяц тренькаешь. Я в эту квартиру четыреста тысяч ремонта вложил, имею право мебель двигать!
Сколько раз я это слышала? Четыреста тысяч он вспоминал при каждом споре: ламинат и натяжные потолки, двадцать третий год. А квартиру мама переписала на меня по дарственной ещё в двенадцатом, когда уезжала к сестре в Ейск. Сам Толя до сих пор прописан у своей матери на Заводской. Только за годы его начальствования я как-то привыкла слышать «мой дом» про мамины стены.
– А ноты где? – спросила я. – На крышке лежали две стопки.
– Макулатуру я с утра к контейнерам отнёс. Сима, ну кому это надо?
Я побежала за угол дома. Баки стояли уже пустые, вокруг кислый запах и мокрый картон: мусоровоз у нас приезжает в десять. Мамины ноты с карандашными пометками моей учительницы. «Здесь легче», «не спеши», «молодец, Симочка». Сорок с лишним лет бумаги, и её уже не вернуть.
Помню, как мама везла это пианино на заводском грузовике и всю дорогу держала крышку рукой, чтобы не поцарапали.
Когда я вернулась, грузчики опускали инструмент на край кузова. Внутри гулко охнули струны. У меня под рёбрами отозвалось так же низко, как басовая октава.
Я сняла очки, сложила дужки и встала между кузовом и пианино.
– Ребята, несём обратно. Третий этаж.
– Хозяйка, нам за вывоз платили.
– Платил человек, который распорядился чужим. Инструмент мой, квартира моя, выписку показать? За подъём даю три тысячи. Переводом, сейчас.
Старший посмотрел на Толю, потом на телефон в моей руке, где уже был открыт банк. Пожал плечами и перехватил ремень.
– Сима, ты меня перед людьми позоришь! – Муж шагнул ко мне, брелок в кулаке. – Я с человеком договорился!
– Вот и передоговорись. Пять тысяч вернёшь ему сегодня же. И диван отмени. В моей квартире перестановку делаю я.
Он открыл рот и закрыл. Таким я видела его редко: шея красная, а слов нет. Соседка с первого этажа перестала трясти половик и слушала не скрываясь.
– Да пожалуйста! Сиди со своими дровами!
И ушёл к машине, хлопнув дверцей так, что с рябины посыпались воробьи. Даже не обернулся.
Пианино подняли за двадцать минут. Я расплатилась, закрыла за грузчиками дверь и села на вертящийся табурет. На крышке белела свежая царапина длиной в ладонь. Клавиши были холодные, пахло пылью и старым лаком. Я нажала «ля» первой октавы, и она запала.
Восемь тактов я всё-таки сыграла, по памяти. Без «ля» выходило криво, но выходило. А ноты? Ноты он выбросил, и этого я ему не забуду.
Толя вернулся вечером и три дня молчал. А во вторник пришёл с жёлтыми хризантемами.
– Ладно, погорячился, – сказал он, глядя мимо меня. – Диван отменил. В четверг ребята всё равно придут, контракт обмоем. Накрой по-человечески, а? Я при всех за тебя тост скажу. Ты же меня на этот завод привела.
Мне показалось, что он понял. Я поставила цветы в мамину вазу и тут же села составлять список продуктов на восемь гостей.
Тост он сказал. Только совсем не тот.
***
Баранья нога с розмарином обошлась в три тысячи девятьсот. Ещё рыба, сыр, овощи, торт из кондитерской на углу: семнадцать тысяч с моей карты и два вечера у плиты. Я не жалела. Я думала, что накрываю мировую.
В четверг к семи пришли восемь человек: весь Толин отдел, шестеро, и две жены. Был и новенький, Савва, двадцати шести лет, которого я сама оформляла в июне. Все они здоровались со мной по имени-отчеству. Их личные дела лежат в моём сейфе, их отпуска подписываю я.
Первый час было хорошо. Звенели вилки, пахло чесноком и горячим мясом, кто-то хвалил салат с печёной свёклой. Толя сидел во главе стола в голубой рубашке, на этот раз отглаженной мной, и подливал коньяк. Про тост он пока молчал, а я ждала.
К девяти муж раскраснелся и перешёл на любимое.
– Учитесь, салаги, пока я добрый! – Брелок завертелся на пальце. – Как с начальством надо? Я Рокотову три раза заявление на стол клал. Три! И три раза он мне оклад поднимал. Потому что знает: уйду я – уйдут сети.
Один раз, поправила я про себя. На самом деле подняли один раз, а дважды твоя бумага ночевала у меня в ящике. Но вслух я ничего не сказала.
– Серафима Борисовна, а так правда можно? – спросил через стол Савва. Спросил всерьёз, с лицом отличника. – Заявлением?
Все посмотрели на меня. И что, опять промолчать? Я ответила так, как ответила бы любому сотруднику у себя в кабинете:
– Не советую, Савва. Заявление – это документ, а не способ торговаться. Однажды его могут подписать.
Стало очень тихо. Слышно было, как в духовке потрескивает остывающий противень.
– Чего? – Толя развернулся ко мне всем корпусом. – Ты кого учишь? Моих людей? При мне?
– Толя, меня спросили.
– Её спросили! А ты кто такая, чтобы отвечать? Кадровичка! Ты на заводе штампы ставишь, пока мужики деньги зарабатывают! – Он ткнул ключами в сторону кухни. – Убирайся, ты здесь никто!
Я как раз несла блюдо с бараниной. Жар шёл сквозь прихватки, во рту пересохло, а в голове почему-то вертелось одно: он же обещал тост. Жена одного из менеджеров уставилась в тарелку, Савва покраснел до ушей. Никто не засмеялся, но никто и не возразил.
Никто. В квартире, где я выросла, перед людьми, которым мне завтра подписывать отпуска. Дома я слышала это слово все эти годы, но при свидетелях он произнёс его впервые. И я поняла, что если сейчас уйду на кухню, то там и останусь.
Я поставила блюдо на стол. Сняла очки, сложила дужки, положила возле хлебницы.
– Здесь – это где, Анатолий? – спросила я. – В квартире, которую мама подарила мне в двенадцатом году? Ты в ней даже не прописан.
– Сима, не начинай при людях.
– При людях начал ты. – Я повернулась к гостям. – Простите, пожалуйста. Ужин окончен. Горячее я сейчас разложу вам в контейнеры, торт забирайте целиком. Пальто в прихожей.
Задвигались стулья. Одна из женщин шепнула «извините нас», Савва тут же кинулся помогать с контейнерами и уронил крышку. Толя сидел во главе пустеющего стола и смотрел так, будто я на его глазах перевернула его машину.
– Ты что творишь? – сказал он негромко. – Это мои подчинённые.
– Я помню. Ключи от квартиры сними с кольца и оставь на тумбочке. Сегодня ты ночуешь на Заводской.
– Ты меня выгоняешь? Меня?!
– Ты сам велел кому-то отсюда убраться. По документам выходит, что тебе.
Он вскочил, содрал с брелока два ключа и швырнул их на свой ламинат.
– Подавись своей хрущёвкой! Мужики, такси до «Причала», я угощаю! А с тобой, – он обернулся от двери, – я завтра по-другому поговорю. На заводе. Там и посмотрим, кто из нас никто.
Дверь грохнула. На лестнице ещё с минуту гудели голоса, потом стихло. Я подняла ключи с пола. Они были тёплые от его руки.
Потом я сидела одна за столом на десять персон и ела остывшую баранину прямо с блюда. Розмарин горчил. Вилка мелко стучала о край, и я не сразу сообразила, что это стучит моя рука. Зато в этой комнате мне наконец никто не объяснял, кто я такая.
Правильно ли я сделала? При его людях, при жёнах? Завтра об этом будет знать весь завод, от проходной до покрасочного цеха. Только жалеть не получалось. Получалось мыть посуду и слушать тишину.
В восемь сорок утра дверь отдела кадров ударилась о стену. Он пришёл не один.
***
В то утро я пришла на завод к половине восьмого. Вахтёр на проходной поздоровался слишком старательно, и я поняла, что новости добежали раньше меня. Отдел кадров у нас на втором этаже заводоуправления: три стола, сейф, принтер и кофемашина. Дина, мой инспектор, печатала графики. Пахло кофе и нагретой бумагой.
Толя вошёл во вчерашней голубой рубашке, мятой, с пятном на манжете. За ним топтались Савва и ещё один менеджер. Свидетели. Муж привёл их нарочно: вчера они видели, как его выставили из-за стола, а сегодня должны были увидеть, как перед ним извиняются. Савву он взял отдельно, чтобы тот усвоил урок.
От него несло перегаром и мятной жвачкой. На мой стол шлёпнулся лист бумаги.
– Регистрируй. И отправляй Рокотову. Пусть выбирает: или я, или ты со своей богадельней.
Я прочитала. «Прошу уволить меня по собственному желанию». Дата увольнения стояла сегодняшняя, одиннадцатое сентября, подпись размашистая, с хвостом.
– Сегодняшним числом? – уточнила я. – Без отработки?
– Сегодняшним! Я этой конторе треть выручки делаю и ни часа лишнего тут не просижу. – Ключи завертелись на пальце. – Что ты смотришь? Твоё дело маленькое: штамп шлёпнула, скан отправила и сиди жди, что начальство решит. Ты здесь никто, Сима. Здесь решают другие.
Дина тут же перестала печатать. Савва изучал носки своих ботинок.
Вот оно. Второй раз за полсуток, теперь уже в моём кабинете, при моей подчинённой. Четвёртое заявление. Три предыдущих до сих пор лежали у меня в нижнем ящике: двадцать второй год, двадцать четвёртый, март этого. Я выдвинула ящик и посмотрела на них. Места там хватало и для четвёртого. Убрать, дождаться вечера, позвонить Рокотову, попросить?
Этот порядок я знала наизусть. И знала, чем он кончится: через год муж принесёт пятое и опять скажет, что я никто.
Я задвинула ящик. Горло стало сухим, а пальцы, наоборот, спокойными. Очки я снимать не стала: впервые не понадобилось.
– Дина, входящий номер, пожалуйста. И приказ: расторжение по инициативе работника, пункт третий части первой статьи семьдесят семь. Дата увольнения сегодня.
– Регистрировать? – тихо переспросила она.
– Регистрировать.
Толя усмехнулся и подмигнул своим: смотрите, мол, забегала. Наверное, ждал, что я сейчас понесу скан директору. Дина вписала номер в журнал, стукнул штамп. Принтер прожужжал и выдал тёплый лист. Я проверила фамилию, должность, дату, взяла ручку и расписалась в графе руководителя. На всё ушло семь минут.
– Ознакомься. Подпись и дата вот здесь.
– Это что? – Он наклонился над приказом. – Это кто подписал?
– Я. По доверенности от первого сентября. Я говорила тебе о ней за ужином, а ты попросил передать соль.
Брелок остановился.
– Не смеши. Ты? Меня? – Он выдернул телефон и включил громкую связь. – Сейчас тебе Рокотов объяснит, кто тут подписывает!
Гудки шли долго. В Тюмени, где директор открывает филиал, было уже около одиннадцати.
– Слушаю, Анатолий.
– Игорь Палыч, тут кадры самоуправством занимаются! Я заявление принёс, а она приказ лепит!
– Заявление твоё? Подпись твоя? – Голос у Рокотова был очень усталый. – Тогда всё по закону. Кадровые приказы у нас подписывает Серафима Борисовна. Я через неё предупреждал: четвёртое уговаривать не буду. Отдел примет твой заместитель. Удачи.
Телефон пискнул и замолчал. Стало слышно, как капает кофемашина.
Я видела, как он считает. Неделя, думал он, максимум две, и приползут: сети же его. А отступить при своих людях он не мог. Я это знала.
– Да пожалуйста. – Толя расписался так, что ручка прорвала бумагу. – Через неделю сами позвоните. С новым окладом!
– Трудовую и расчёт получишь до пяти.
Он вышел, не закрыв дверь. Менеджеры выскользнули следом, и только Савва на пороге оглянулся и зачем-то кивнул мне.
А я сидела и смотрела на его подпись. Я ведь могла сказать ему одну вещь: заявление можно отозвать, пока день увольнения не кончился. Письменно, в две строчки. Три раза я говорила, уговаривала, прятала бумагу в стол. В четвёртый промолчала. Никто так никто.
Три старых заявления я достала из ящика и пропустила через шредер. Он жевал их долго, с хрустом.
В пять Толя зашёл за трудовой. Перед этим я открыла её на нужной странице: запись о приёме, двенадцатый год, мой собственный почерк. «Принят менеджером». Ниже я вывела новую строчку и поставила печать. Он расписался в журнале и ушёл, не взглянув на меня.
Дина принесла кофе и молча поставила рядом. Он был горький и очень горячий. Я выпила до дна и только тогда заметила, что улыбаюсь. Жалко мне его? Жалко, конечно. Но себя за эти годы было жальче.
А в понедельник, в восемь ноль две, мне позвонили с проходной: «Серафима Борисовна, тут ваш муж. У него пропуск не срабатывает».
***
К проходной я спустилась сама. Толя стоял у турникета и прикладывал карточку, а турникет раз за разом мигал красным.
– Что за цирк? – спросил он. – Порви ту бумажку, и хватит. Я на планёрку опаздываю.
– Отозвать заявление можно было до конца пятницы. Письменно.
– Ты же знала! Почему не сказала?
– Никто и промолчала, Толя.
С того понедельника прошло три недели. Он живёт у матери на Заводской. Рокотов не позвонил ему ни через неделю, ни через две. Отдел ведёт бывший заместитель, «Домовой» отгружается по графику. Мужу уже предложили место менеджера в соседней фирме, на семьдесят тысяч, но он отказался: не его уровень.
Мне он пишет каждый день. То «ты сломала мне жизнь из-за одной пьяной фразы», то «поговори с Рокотовым, пусть возьмут хоть кем». А общим знакомым рассказывает, что доверенность я от него скрыла. На самом деле я сказала о ней первой же фразой за тем ужином.
Влада со мной почти не разговаривает. Сказала только: «Мам, папа дурак. Но ты же могла не регистрировать, ты ведь знала, что он блефует». Сорок пять тысяч на её ипотеку я теперь перевожу из своих ста десяти. Половина завода здоровается со мной громче обычного, вторая половина тише.
На развод я подала в прошлую среду. Вчера приходил настройщик, взял шесть тысяч. «Ля» больше не западает, и по воскресеньям я играю, не дожидаясь, пока кто-то уедет в гараж.
