– Опять кислятину взяла?
Слава держал чашку двумя пальцами и нюхал её так, будто я налила ему воды из лужи. Флисовая жилетка поверх рубашки, ключи от машины уже в кармане, до выезда десять минут.
– Нормальный кофе, – сказала я. – Просто другой.
– Другой, – хмыкнул он. – Мать, ты на пачку смотрела? Шестьсот сорок рублей. Я такое даже на заправке не пью.
Его зерно стоило тысячу восемьсот девяносто. Я покупала его каждые две недели много лет подряд и ни разу не слышала «спасибо». А в этот раз не купила, потому что до двадцать пятого оставалось три недели, а на карте было ровно столько, чтобы дотянуть.
Из дома я работаю с двенадцатого года. Тогда мы переехали в Нижний за его новой должностью, и моё место в плановом отделе завода осталось в Дзержинске. Василисе было десять, возить её через весь город в школу и на танцы было некому, и удалёнка оператором 1С показалась подарком. Дочь давно живёт в Казани, а я веду две небольшие фирмы: одна платит тридцать восемь тысяч, другая тридцать четыре.
Для Славы всё это – «кнопочки».
– Эх, Эля, – он поставил чашку и щёлкнул кнопкой брелока, раз, другой. – Своими кнопками ты и на нормальный кофе не натыкаешь.
Засмеялся он первым, как всегда. Шутке было четырнадцать лет, менялись только декорации. «Кнопочки» при его друзьях, «наша надомница» при свекрови, «ты ж у нас не работаешь, ты сидишь» при соседе, который пришёл менять счётчик.
Я правда долго считала это ерундой. Слава не пьёт, не гуляет, кран чинит в тот же вечер, а не через месяц. Мама, когда я жаловалась ей по телефону, отвечала одно: «Мужик не пьёт, руки золотые – остальное перетерпишь». Однажды я всё-таки попросила. В девятнадцатом году, после его юбилея, где «надомница» прозвучала трижды за вечер. Дома, тихо, без свидетелей. Он искренне удивился: «Ты чё, обидчивая стала?» И я решила, что правда стала.
А ещё был кредит.
Машину мы взяли два года назад. Серебристый кроссовер, миллион первым взносом из общих накоплений и миллион двести в кредит на пять лет. Записана она на Славу, и он зовёт её своей. А в сентябре прошлого года у них в конторе случилась реорганизация. Зарплату ему срезали со ста двадцати до восьмидесяти пяти, и он сидел вечером на кухне серый, как пепельница.
– Эль, выручи. Три месяца. Кидай прямо на счёт кредита, чтоб у меня не расползлось.
Я настроила автоплатёж на двадцать пятое число. Двадцать девять тысяч восемьсот двадцать три рубля в месяц. Одиннадцать раз они уже ушли с моей карты.
Три месяца. Когда они успели превратиться почти в год?
В феврале Славу назначили начальником отдела логистики. Я спросила про деньги, он махнул рукой: «Оклад тот же, только головной боли больше». Карты у нас давно раздельные, так ему удобнее, и заглядывать в его приложение мне и в голову не приходило. В марте я спросила про кредит. «Потерпи до премии».
– Слав, – сказала я сейчас. – Двадцать пятого двенадцатый платёж. Ты говорил, три месяца.
– Мать, ну не начинай, а? – Он снова щёлкнул брелоком. – После премии. Скоро уже.
И уже в дверях добавил, не оборачиваясь:
– И кофе нормальный купи. Раз уж ты всё равно дома.
Я крутанула обручальное кольцо на правой руке, один оборот, потом второй. С лета оно стало тесным, и кожа под ним горела, как после крапивы. Внутри поднялось что-то горячее и упрямое, чего я давно в себе не слышала.
Я встала, достала из шкафчика пачку за шестьсот сорок и положила на край стола. Рядом развернула чек из магазина у дома.
– Слава.
Он обернулся, уже в куртке.
– Твой кофе теперь покупаешь ты сам. Тысяча восемьсот девяносто. Магазин за углом, открывается в восемь.
Он посмотрел на чек, потом на меня. Брелок в его пальцах перестал щёлкать.
– Ты из-за кофе, что ли, обиделась?
– Я не обиделась. Я посчитала.
Слава открыл рот, закрыл и глянул на часы. Опаздывал. Дверь хлопнула так, что в прихожей звякнула ложечка для обуви.
В кухне пахло тем самым «кислым» кофе, горьковатым, с ореховым хвостом. Я налила себе полную чашку, села у окна и сделала глоток. Кофе был хороший. Горячий, плотный, и никакой кислятины в нём не было, это я теперь знала точно.
Потом я открыла ноутбук. Сверка с поставщиком сошлась с первого раза, и я поймала себя на том, что улыбаюсь экрану. Будто кто-то наконец сказал вслух то, что я давно думала сама. Только сказала это я.
Вечером Слава вернулся без зерна. Зато с новостью.
– В пятницу, двадцать пятого, отдел гуляет в кофейне у офиса. Заберёшь меня на машине? Я выпью.
Двадцать пятого. В день платежа.
***
Письмо из мебельного цеха пришло в понедельник, четырнадцатого, в обед.
«Эльвира Николаевна, готовы попробовать. Тестовое задание: перенести остатки из старой программы в нашу базу. Срок – сегодня до двадцати трёх ноль-ноль. Если всё чисто, берём вас с октября, восемнадцать тысяч в месяц».
Я прочитала письмо дважды и тут же посчитала: с третьей фирмой кредит перестал бы съедать меня целиком. Останется на зимние сапоги, на подарок Василисе, на нормальный кофе, в конце концов.
Работу я начала в шесть вечера. Первым делом сделала резервную копию их базы, как делаю всегда, потом подключилась по удалённому доступу и запустила загрузку. Тысяча четыреста позиций: доски, фурнитура, кромка, петли. Шло медленно, но ровно. К девяти загрузилось больше половины.
В девять пришёл Слава. Из прихожей потянуло жареными пельменями из пакета и его одеколоном, в зале забубнил телевизор. Футбол. Минут через десять оттуда донеслось раздражённое:
– Да что ж такое! Эль, у нас опять всё виснет!
– Слав, не трогай ничего, у меня загрузка, – крикнула я, не отрываясь от экрана.
Он не услышал. Или не захотел. Я узнала шаги к полке в прихожей и короткий пластиковый щелчок, какой бывает, когда выдёргиваешь штекер.
Экран мигнул. «Соединение с удалённым компьютером потеряно».
– Слава, ты что сделал?!
– Да перезагрузил, – он заглянул ко мне с вилкой в руке. – Щас поднимется, минута. Чё ты кричишь?
Роутер поднялся через две минуты. Я подключилась снова и увидела то, чего боялась: загрузка оборвалась посередине, часть позиций встала в базу дважды. Остатки поплыли. Где было сорок листов фанеры, стало восемьдесят.
Копия спасла данные, но не спасла время. Я откатила базу и начала всё заново. Ноутбук грел запястья, как утюг, остывший кофе в кружке подёрнулся плёнкой, а из зала всё гремел комментатор. В половине второго Слава прошёл мимо моей двери в спальню и зевнул:
– Ложись давай, завтра доделаешь.
Я сдала в десять минут пятого. Отправила письмо, легла и не уснула.
В девять двенадцать пришёл ответ. «Спасибо, но мы ждали базу к одиннадцати вечера. Второй кандидат сдал вовремя, мы работаем с ним».
Двести шестнадцать тысяч за год. Вот так, одним пластиковым щелчком.
Слава на кухне мазал хлеб маслом. Я сказала ему про цех. Он пожал плечами, не переставая жевать.
– Ну извини. Я ж не знал, что у тебя там что-то серьёзное. Ты вечно в этих кнопках сидишь.
– Серьёзное. Это была работа на год вперёд.
– Подумаешь, восемнадцать тысяч, – он отряхнул крошки с жилетки. – Я тебе с премии больше дам.
Во рту стало кисло, как от медной монетки: я прикусила щёку и не заметила когда. Уши горели. Я смотрела на его руку с ножом и думала только о том, что про премию он говорит уже полгода, а я полгода киваю.
Вечером, пока он был в душе, я сняла роутер с полки в прихожей. Отнесла в маленькую комнату, которая когда-то была Василисиной, а теперь стала моим кабинетом, и поставила на свой стол, рядом с ноутбуком. Новый пароль я придумала за минуту, ещё минуту ушло на то, чтобы его сменить.
Слава вышел из ванной, взял пульт и через полминуты заорал:
– Эль! Интернет пропал!
Я открыла дверь.
– Роутер теперь стоит у меня. Нужен интернет – постучи.
– Ты чё, серьёзно? – Он уставился на меня с полотенцем на шее, будто я заговорила по-китайски. – У меня матч в восемь!
– Постучи в восемь.
Он постоял, покрутил головой, хотел что-то сказать про «сдурела» и не сказал. Ушёл на кухню, и через минуту оттуда захрипел футбол из телефона, на мобильном интернете, с вечными подвисаниями.
Я закрыла дверь и села. Лампочки на роутере мигали зелёным, ровно и спокойно, как будто им тоже наконец дали место. Руки у меня были холодные, а в груди стучало так, что было слышно в ушах. Я ведь никогда раньше ничего у него не забирала. Даже роутер.
Потом я написала директору цеха короткое письмо: «Если второй кандидат не справится, я на связи». Отправила и почувствовала, как отпускают плечи. Цех, скорее всего, не вернётся. Но я больше не извинялась за то, что работаю.
Слава три дня стучал ко мне с таким видом, будто ходит отмечаться в налоговую. А двадцать пятого, в семь ноль две утра, телефон на тумбочке коротко дзинькнул.
«Автоплатёж выполнен. Списано 29 823 ₽».
Двенадцатый. А вечером была кофейня.
***
После утреннего списания на карте осталось полторы тысячи. Вечером я купила молока, хлеба, курицу и порошок, и на кассе у дома мне пробили тысячу четыреста двадцать. Всё, что я когда-то откладывала, два года назад ушло в первый взнос за ту самую машину. Другой карты у меня не было.
До кофейни у его офиса на Рождественской я доехала на автобусе к десяти минутам восьмого. Внутри пахло корицей и горячим молоком, шипел пароотводчик у кофемашины, под потолком висели лампочки на проводах. За длинным столом у окна сидели шестеро: пирожные, бокалы, чей-то торт в прозрачной коробке. Слава в центре, шея уже розовая.
– О, моя приехала! – Он помахал мне и протянул ключи. – На, держи, машина во дворе, серебристая, не перепутай.
Кто-то засмеялся. Я села с краю, ключи сунула в карман пальто.
Девушка в ярко-жёлтом свитере через стол подняла бокал.
– Ну Вячеслав Андреич! С полугодовой-то! Начальству ж не как нам, по двадцатке, так что угощайте, угощайте!
– Снежана, – Слава забарабанил пальцами по столу. – Сплетни.
– Какие сплетни, нам всем вчера пришло! – звонко ответила она.
Я посмотрела на мужа. Полугодовая. Вчера пришло. А мне он говорил: «После премии. Скоро уже». Значит, премия уже была. Была, и он промолчал.
Слава на меня не смотрел. Он смотрел в меню, которое, я точно знала, давно выучил.
К столу подошла бариста.
– Вам что-нибудь?
– Капучино, пожалуйста.
– Двести девяносто.
Я приложила карту. Терминал пискнул противно, коротко, и на экранчике выскочило: «Недостаточно средств». Я даже не удивилась. Сто сорок рублей, я знала это с обеда.
– Слав, – я наклонилась к нему и сказала тихо, почти в ухо. – Оплати, пожалуйста. У меня на карте сто сорок.
Он запрокинул голову и захохотал. Громко, на всю кофейню.
– Себе на кофе сначала заработай!
И повернулся к столу, довольный, как на сцене:
– Жена у меня в 1С сидит, кнопочки нажимает. На капучино пока не нажала!
Кто-то хрюкнул в бокал. Кто-то вежливо хмыкнул. Парень в очках уткнулся в телефон. Снежана перестала улыбаться и стала смотреть в свою чашку. Бариста стояла с терминалом в руке и не знала, куда его деть.
Щёки у меня загорелись так, будто я наклонилась над духовкой. Под пальцами в кармане лежали его ключи, холодные, с гладким брелоком. Утром с моей карты ушли деньги за машину, которая стояла сейчас во дворе. Серебристая. Не перепутай.
Я достала ключи и положила их на стол, рядом с его бокалом. Брелок стукнул о стекло.
– Кофе я не буду, – сказала я. – И за руль не сяду. Домой, Слава, добирайся сам.
– Эль, ты чё? – Он перестал смеяться. – Ты чё, шуток не понимаешь?
– Понимаю. Хорошего вечера.
Я встала, застегнула пальто и пошла к двери. За спиной стало так тихо, что было слышно, как шипит молоко в питчере. Кто-то сказал «ой». Кажется, Снежана.
На остановке дул ветер с реки, пах мокрым асфальтом и листьями. Автобус пришёл через восемь минут. Я села у окна, и только тогда почувствовала, что у меня трясутся колени. Телефон в кармане дважды завибрировал: «Ты чё устроила?» и «Эля, возьми трубку». Я не взяла.
Слава приехал в двенадцать сорок, на такси. Долго шуршал в прихожей, ворчал сам себе: «Тысяча сто, совсем обнаглели». Машина осталась ночевать у офиса.
Утром в субботу он стоял на пороге кухни с жёлтыми хризантемами и пачкой зерна. Той самой, за шестьсот сорок.
– Эль. Перебрал я вчера. Понтануться хотелось перед своими, ну дурак, признаю. – Он положил цветы на стол. – Всё. С октября кредит мой. Слово. Ты автоплатёж пока не трогай, я на неделе в банке сам на свою карту переведу.
– А премия? – спросила я.
– Да какая там премия, – он махнул рукой. – Сорок тысяч. Резина зимняя да маме на зубы, уже и нет ничего.
Он стоял мятый, виноватый, с этими хризантемами, и мне очень хотелось ему поверить. Я поставила цветы в вазу. Сварила ему кофе в турке, из того самого зерна.
Три недели он был шёлковый. Сам купил хлеба, сам вынес мусор, ни разу не сказал «кнопочки». Я почти перестала думать про двадцать пятое.
А двадцатого октября он пришёл домой с чёрной коробкой под мышкой.
***
Коробка была плотная, с серебряной надписью. Слава поставил её на кухонный стол, как торт, и снял крышку.
– Смотри. Часы для рыбалки. Навигатор, глубиномер, пульс, всё сразу. – Он застегнул ремешок на запястье и повертел рукой под лампой. – В субботу с мужиками из отдела на Волгу едем, с ночёвкой. Без них там как без рук.
Под коробкой лежал чек. Пятьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто рублей.
Я разложила по тарелкам гречку с котлетами. Он ел быстро, с аппетитом, то и дело поглядывая на новый циферблат. Потом отодвинул тарелку и забарабанил пальцами по столу.
– Эль, тут такое дело. Двадцать пятого закинь ещё разок, а? Последний. У меня в октябре не сходится: часы, резина, маме.
– Ты сказал – слово, – ответила я. – Ты перевёл автоплатёж на себя?
– Да не успел я! Закрутился, конец квартала, сама понимаешь. – Он поморщился. – Ну чё тебе, жалко? Тебе ж тратить некуда, ты дома сидишь. А мне на Волге без часов как?
Его телефон лежал на столе экраном вверх. Он дзинькнул, и я увидела уведомление раньше, чем Слава успел протянуть руку.
«Начислены проценты по вкладу: 2 140 ₽».
Слава перевернул телефон экраном вниз. Быстро, одним движением.
Вклад. У Славы был вклад, и не на сорок тысяч: две с лишним тысячи в месяц набегают только с больших денег. Значит, деньги у него были. Весь этот год, пока я кидала свою зарплату на его кредит и ходила мимо полки с его любимым зерном, у него лежала подушка, и она росла.
Я прижала ладонь к столу. Клеёнка была прохладная и чуть липкая от котлет. Внутри было удивительно тихо, как бывает в квартире, когда выключили холодильник и ты вдруг понимаешь, сколько лет он гудел.
– Я подумаю, – сказала я.
– Да чё тут думать, – он встал, довольный. – Спасибо, мать.
Ночью, когда он уснул, я открыла на кухне приложение банка. Раздел «Автоплатежи», строка «Кредит В. А.», кнопка «Отключить». Три минуты. Мои кнопочки.
Я могла сказать ему утром. Могла написать сразу, в ту же ночь, честно и заранее. Но я вспомнила писк терминала, «недостаточно средств», сто сорок рублей и смех за длинным столом. Пусть он тоже узнает, каково это – открыть приложение в самую неудобную минуту. Хотя бы один раз из тринадцати.
Правильно ли это? Я не знала. Я знала только, что целый год уже было по-его.
В субботу в шесть утра Слава собирал рюкзак в прихожей. Уже в дверях щёлкнул брелоком и крикнул:
– Двадцать пятого не забудь, мать!
– Не забуду, – ответила я.
В воскресенье в восемь сорок я отправила ему сообщение. Номер счёта по кредиту, БИК банка, сумма – та же, что и весь год. Срок – сегодня. И последней строкой:
«На кофе заработал – заработай и на это».
В девять ноль пять он позвонил. В трубке выл ветер, где-то стучал лодочный мотор.
– Ты сдурела?! – Слава почти кричал. – Тут связь еле ловит! Будет просрочка, пени, кредитная история! Ты предупредить не могла?
– А ты за год заметить не мог, кто платит?
– Это наша общая машина, между прочим!
– Вот именно, – сказала я. – Двенадцать раз была моя очередь. Тринадцатый – твой.
Он что-то крикнул, но ветер съел слова, и связь оборвалась. Я положила телефон экраном вниз, как он в тот вечер.
В одиннадцать двадцать пришло: «Оплатил. Довольна?»
Я налила себе кофе и долго сидела у окна. Во дворе дворник сгребал мокрые листья в кучу, скрёб по асфальту лопатой, и звук был такой мирный, домашний. Я не чувствовала торжества. Чувствовала, как расправляется что-то внутри, что годами сидело согнутым. Потом открыла приложение и посмотрела на свой баланс. Он был целый.
Слава вернулся в воскресенье поздно вечером. Молча поставил в прихожей рюкзак, молча прошёл мимо кухни и лёг в зале, на диване. Утром ушёл на работу сам, на своей машине, не сказав ни слова.
***
Прошёл месяц. Двадцать пятого ноября Слава заплатил сам, из своего приложения. Я узнала об этом только потому, что он демонстративно оставил телефон на столе с открытым чеком.
Мы живём в одной квартире, но разговоры у нас теперь короткие: «передай соль», «я поздно», «хлеб купил». Забирать его с посиделок он меня больше не зовёт, ездит сам. Своё дорогое зерно тоже покупает сам и ставит его на отдельную полку, подальше от моей пачки.
Через неделю после рыбалки позвонила Василиса.
– Мам, папа звонил. Ну предупредить-то можно было? Он же мог в просрочку влететь. Деньги у вас общие, так в семье не делают.
– Общие, – согласилась я. – Только год они текли в одну сторону.
Она вздохнула и перевела разговор на свою кошку.
Мои двадцать девять тысяч с лишним теперь остаются у меня каждый месяц. В ноябре я купила себе зимние сапоги, а в декабре собираюсь к дочери в Казань.
Вчера я была в центре по делам и зашла в ту самую кофейню на Рождественской. Взяла капучино, приложила карту. Терминал пискнул коротко и весело: «Оплачено». Двести девяносто рублей. Я выпила его у окна, не торопясь, и он был очень вкусный.
Слава до сих пор считает, что я его подставила. Что нормальная жена сказала бы заранее, а не присылала реквизиты утром в день платежа, когда он с удочкой на Волге и связь еле ловит.
