Пока я поднимала её ночью, меняла пелёнки и после работы бежала за лекарствами, брат жил в другой стране. На похороны он не приехал. Через неделю нотариус положил передо мной завещание.
— Квартира завещана вашему брату, — сказал он.
Я сначала даже не поняла, что именно услышала. На столе лежала синяя папка, рядом — моя ручка, которой я только что расписалась за копии документов. За окном кто-то парковался задним ходом и пищал так настойчиво, будто от этого зависела судьба мира.
— Павлу? — переспросила я.
Нотариус посмотрел в бумаги.
— Павлу Сергеевичу. Завещание составлено четыре года назад.
Четыре года назад мама уже почти не вставала сама.
Я помню тот год лучше, чем собственный день рождения. Утром я ехала на работу, в обед звонила соседке снизу — тёте Вале, которая соглашалась заглянуть к маме на десять минут, вечером мчалась через аптеку, потом кормила, мыла, перестилала. Ночью мама звала меня по имени так, как зовут маленького ребёнка: не громко, а тревожно, пока не услышит шаги.
Павел в это время присылал фотографии. То море. То рождественская ярмарка. То кружка кофе на фоне какого-то европейского собора. Я ставила сердечко. Иногда мама спрашивала:
— Паша звонил?
— Нет пока.
— Наверное, занят.
Паша всегда был занят.
В детстве у него тоже была удивительная способность быть занятым ровно тогда, когда надо было что-то делать. Если родители несли сумки — у Паши тренировка. Если на даче копали картошку — контрольная. Если нужно было посидеть с бабушкой после операции — у него внезапно появлялся важный друг в соседнем городе.
А мама говорила:
— Он мальчик. У него жизнь впереди.
У меня, видимо, жизнь располагалась где-то сбоку.
Когда я поступала после школы, мама сказала, что платить за мою учёбу не сможет. Я пошла на бюджет и подрабатывала по вечерам. Через два года Павел не прошёл на бюджет — мама взяла кредит на первый курс.
— Ему сложнее, — объяснила она мне тогда. — Ты всегда сама справлялась.
Это было главное семейное качество, которое мне приписали без моего согласия: я справлялась.
И когда пять лет назад маму после инсульта выписали домой, вопрос, кто будет рядом, даже не обсуждался.
Павел уже жил за границей. Он позвонил один раз.
— Лен, ну ты там держись. Если что совсем срочное — пиши.
— Что значит срочное?
— Ну, лекарства какие-нибудь дорогие. Или сиделка.
— Ты сможешь помогать деньгами?
Он помолчал.
— У меня сейчас тяжёлый период. Переезд, документы, аренда. Давай чуть позже.
«Чуть позже» длилось пять лет.
Иногда я думала о сиделке. Считала стоимость, смотрела объявления, закрывала вкладку. Моей зарплаты хватало на продукты, коммуналку, лекарства маме и мою собственную квартиру. На полноценный уход — уже нет. Я перевелась на график, где можно было часть недели работать из дома. Отказалась от повышения, потому что там были командировки.
Мама видела всё это. Она не была неблагодарной. Иногда брала меня за руку и говорила:
— Леночка, я тебе всю жизнь испортила.
— Мам, не начинай.
— Паша бы так не смог.
— Паша и не пробовал.
После этой фразы она обычно замолкала.
Мы с ней не ругались. В последние годы у нас вообще почти не было сил на большие ссоры. Были таблетки по часам, суп без соли, чистое бельё, квитанции, анализы, телевизор потише и её любимые мандарины зимой.
И было одно кресло у окна, в котором она сидела до болезни. Я иногда складывала туда свежие полотенца и каждый раз слышала:
— Не захламляй моё место. Я ещё сяду.
Не села.
На похоронах кресло осталось пустым.
Павел написал утром в день похорон: «Лен, прости. Не успеваю с перелётом. Ты всё сделай как надо. Я переведу свою часть».
Никакой части он не перевёл.
Я не стала напоминать.
И вот теперь сидела напротив нотариуса и смотрела на завещание, которое мама подписала четыре года назад — в тот самый год, когда я уже жила между своей работой и её кроватью.
— Я могу получить копию? — спросила я.
— Конечно.
— И всё?
Он понял, что я спрашиваю не как юристу.
— По завещанию — да. Наследником квартиры указан ваш брат.
Я кивнула.
На улице шёл мелкий дождь. Я вышла без зонта, хотя зонт лежал в сумке. Дошла до остановки, села на мокрую скамейку и вдруг вспомнила мамину фразу: «Ты всегда сама справлялась».
Телефон зазвонил через десять минут.
На экране было: «Павел».
Я смотрела на имя брата и не брала трубку, пока звонок не оборвался сам.
Через минуту пришло сообщение: «Лен, перезвони. Нотариус написал».
Вот так Павел вернулся в семью. Не на похороны. После нотариуса.
Я позвонила вечером, уже из маминой квартиры. Там всё ещё пахло её кремом для рук и лекарствами. На сушилке висело полотенце, которое я повесила за день до больницы. На кухне стояла открытая пачка чая.
— Лен, привет, — сказал Павел осторожно. — Я знаю, что ситуация неприятная.
— Какая именно?
— Ну… с квартирой.
— Для кого неприятная?
Он помолчал.
— Не начинай. Мама так решила. Я же не заставлял её писать завещание.
— Я и не говорила, что заставлял.
— Просто ты сейчас злишься на меня, а это нечестно.
Мне стало почти смешно. Пять лет я звонила ему только по делу: мама в больнице, маме хуже, надо купить новый матрас, врач просит приехать на обследование. На большую часть сообщений он отвечал через сутки. Иногда ставил «держитесь» и сердечко.
А сейчас, когда речь пошла о квартире, он позвонил сам в день открытия завещания и первым делом попросил не злиться на него.
— Я не знаю пока, на кого злюсь, Паш.
— Ладно. Я просто хотел сказать: давай без войны. Квартира всё равно мамина была. Она имела право.
— Имела.
Это слово его успокоило.
— Вот. Спасибо, что понимаешь. Я, если честно, думал, ты начнёшь про суды всякие.
— Не начну.
Он выдохнул.
А потом началось самое интересное.
— Лен, тогда ещё вопрос. Ты пока коммуналку оплати, хорошо? Я отсюда не очень понимаю, что там и как. И надо вещи разобрать. Что выкинуть, что оставить. Ты всё равно рядом.
Я молчала.
— И холодильник, наверное, лучше разморозить. А то квартира пустая будет. Потом риелтора найти. Ты же кого-то знаешь? Можно сначала сдавать, пока я не решу, продавать или нет.
— Паша.
— Что?
— Ты сейчас где?
— В Праге. А что?
— Ничего. Просто уточнила, кому досталась квартира. А то по разговору похоже, что мне.
Он замолчал.
— Лен, ну не передёргивай. Я физически далеко. Ты же понимаешь.
Понимала. Я вообще очень многое понимала за свою жизнь. Поэтому, наверное, на меня и было так удобно складывать то, что другим делать неудобно.
На следующий день я пришла в мамину квартиру с тремя коробками. Одну подписала «Павлу». Вторую — «отдать». Третью — «моё».
В «моё» положила старую мамину шаль, которую она сама отдавала мне ещё зимой, две чашки с тонкой синей каёмкой и коробку фотографий. Больше ничего брать не хотелось.
Я открывала шкафы медленно. Платья, которые она не надевала последние четыре года. Папка с квитанциями. Крем в тумбочке. Запасные очки. Всё это пять лет проходило через мои руки столько раз, что я могла найти нужную вещь в темноте.
На верхней полке лежал конверт с фотографиями. Мама и Павел на его выпускном. Мама улыбается так, будто это она получила диплом. На обороте её почерком: «Мой Пашенька. Горжусь».
Я села на пол.
Не заплакала. Просто сидела.
Мама любила меня. Я это знала. Она радовалась, когда я приходила. Узнавала мои шаги в подъезде. Просила именно мои сырники, хотя тётя Валя делала вкуснее. В последние месяцы, когда уже плохо говорила, успокаивалась, если я брала её за руку.
И всё равно квартиру оставила Павлу.
Эти две вещи почему-то не отменяли друг друга.
Павел позвонил снова вечером.
— Ну что, была в квартире?
— Была.
— Отлично. Слушай, я тебе скину номер знакомого, он оценкой занимается. Ты его впусти, пусть посмотрит. И счётчики сфотографируй. Там ещё, кажется, кран на кухне подтекал, вызови кого-нибудь.
— Нет.
Он не сразу понял.
— Что нет?
— Не вызову. Не сфотографирую. Не буду искать риелтора и решать, что сдавать, а что продавать.
— Лен, ты серьёзно сейчас? Из принципа?
— Нет. Из собственности.
— Господи, ну началось.
— Ничего не началось, Паш. Квартира твоя. Поздравляю. Управлять ей тоже тебе.
— Я за две тысячи километров!
— Знаю.
— И что мне, специально лететь из-за крана?
Я посмотрела на кухню. Этот кран мама просила меня починить ещё весной. Я дважды меняла прокладку, потом купила новый смеситель и вызвала мастера. Павел об этом, конечно, не знал.
— Решай сам, — сказала я.
В трубке стало тихо.
— Мама бы не хотела, чтобы мы из-за квартиры поссорились.
Я закрыла глаза.
— Тогда не ссорься со мной. Просто займись своей квартирой.
Через два дня я отнесла нотариусу ключи и список того, что осталось в квартире. Спросила, как их правильно передать наследнику, когда он приедет или оформит доверенность. Мне объяснили порядок, и на этом моя часть закончилась.
Павел звонил ещё несколько раз.
Сначала сердито.
— Ты хоть цветы с могилы убери через неделю.
— Уберу. Это к маме, не к квартире.
Потом деловито:
— В подъезде кто старшая? Мне нужен телефон.
— На доске объявлений висит.
Потом почти обиженно:
— Лен, мы же не чужие люди. Неужели трудно помочь?
Я стояла у себя дома перед открытым шкафом. Пять лет на верхней полке лежала сумка, собранная на случай маминой больницы: зарядка, влажные салфетки, сменная футболка, таблетки от головы. Я давно могла её разобрать, но всё не доходили руки.
— Паш, я маме помогала. Пять лет. Тебе я ничего не обещала.
— Ты всё сводишь к квартире.
— Нет. Квартира как раз твоя. Я наконец-то ничего к ней не свожу.
Он приехал через три недели.
Мы встретились у маминого подъезда. Павел выглядел старше, чем на фотографиях: седина на висках, дорогая куртка, маленький чемодан. Постоял у двери, покрутил ключ в пальцах.
— Тут замок заедает?
— Нижний. Надо чуть потянуть дверь на себя.
— А кран правда течёт?
— Не знаю. Последний раз не тек.
Он посмотрел на меня.
— Ты совсем не зайдёшь?
Я покачала головой.
— Я там всё закончила.
Это прозвучало не так красиво, как могло бы прозвучать в кино. Просто правда.
Павел хотел что-то сказать, но передумал. Поднял чемодан и вошёл один.
В воскресенье я разобрала ту больничную сумку. Зарядку положила в ящик, футболку — в стирку, просроченные таблетки выбросила. Потом открыла календарь.
Пять лет там были врачи, анализы, доставка лекарств, дни, когда тётя Валя могла посидеть с мамой, и дни, когда не мог никто.
На следующий месяц календарь оказался почти пустым.
Я долго смотрела на него, а потом записала на первую свободную субботу: «Никуда».
И впервые за много лет это выглядело как план.
