Балкон у Лены был застеклённый, длинный, во всю ширину гостиной. Летом она сушила там бельё, зимой хранила картошку в деревянном ящике, обитом старым одеялом. Вдоль стены стояли банки с лечо и кабачковой икрой, на верхней полке пылились Андреевы лыжи, которые он обещал продать уже лет десять. Пол был застелен линолеумом в мелкую клетку, и в клеточки эти за лето набивалась тополиная пыль, песок с подоконника, сухие лепестки герани.
В тот четверг Лена собиралась в магазин. Уже надела куртку, взяла сумку на колёсиках, и тут вспомнила, что с понедельника обещала себе вымыть балкон. Ну раз уж всё равно разделась бы потом, подумала она, пять минут. Скинула куртку на кресло, налила тёплой воды в ведро, капнула туда средства с запахом лимона, взяла тряпку из старой Андреевой футболки и вышла на балкон.
Дверь на балкон у них закрывалась плотной шторой, тёмно-зелёной, бархатной. Её повесила ещё Ленина мама, когда въезжала в эту квартиру в восемьдесят шестом. Штора выцвела по краям, но была тяжёлая, тёплая, и зимой не пропускала сквозняк из щелей балконной двери. Лена задёрнула её за собой, чтобы не тянуло холодом в комнату, и опустилась на колени.
Она домывала угол возле ящика с картошкой, когда хлопнула входная дверь и в прихожей зазвучали голоса. Свекровь, Тамара Ильинична, и дочь, Катя.
Лена хотела выглянуть, сказать, что она тут, что никуда пока не ушла. Но не успела. Шаги прошли в гостиную, скрипнул диван, и свекровь сказала, отдуваясь:
— Ну, недолго Ленке тут жить осталось.
Лена замерла с тряпкой в руке. Вода капала с тряпки в ведро, и ей показалось, что звук этот слышно на всю квартиру. Она медленно положила тряпку на край ведра.
— Бабуль, тише, — сказала Катя. — Она точно ушла?
— Ушла, ушла. Сумки нет, куртки на вешалке нет. В «Пятёрочку» пошла, у неё по четвергам скидки на молочку.
Куртка лежала на кресле, в углу, за спинкой. Её из прихожей не было видно.
— Ну смотри, — Катя понизила голос, но Лена всё равно слышала каждое слово. Штора глушила звук, но не настолько. — Я сегодня была у нотариуса. Всё нормально. По маминой доверенности можно и продать, и деньги получить. Там всё прописано. Она даже не читала, что подписывает.
— Я ж говорила. Ленка бумаги никогда не читает. Ей скажи «для субсидии» — она и подмахнёт.
— Ну, я так и сказала. Что для МФЦ, для пересчёта за капремонт. Она подписала, и всё.
Лена закрыла глаза.
Да. Был такой день. Месяц назад, в конце сентября. Катя приехала после работы, весёлая, с тортом из кондитерской на углу, с той самой «Прагой», которую Лена любила с детства. Сказала: мам, там надо кое-что оформить, чтобы нам пересчитали взносы за капремонт, ты же пенсионерка скоро, тебе льгота положена. Я сама всё сделаю, только надо доверенность, чтоб ты по очередям не ездила. Поехали к нотариусу, это пятнадцать минут.
Лена поехала. Нотариус, пожилой мужчина в очках, что-то быстро зачитал скучным голосом, Лена кивала, думая о том, успеет ли вечером сварить суп. Потом расписалась там, где показали. Катя поцеловала её в щёку и сказала: спасибо, мамуль, ты лучшая.
— А покупатель точно не передумает? — спросила свекровь.
— Да ты что, бабуль. Это же Игорева мама. Она своя. Она хочет квартиру сдавать, ей прибыльно. А нам с Игорем деньги на первый взнос по ипотеке, на трёшку в новом доме на Широкой речке. И тебе там комната будет, как договаривались. Своя, отдельная, с окном во двор.
— А Андрей?
— Папа на вахте до двадцать восьмого. Пока вернётся — всё уже пройдёт. Сделку на следующей неделе подаём, регистрация дней семь-девять. А потом что он сделает? Квартира мамина, не его. Он тут вообще никто, он только прописан.
Лена слушала, и ей казалось, что всё это происходит не с ней. Что это кино по телевизору, какой-то сериал, из тех, что свекровь смотрит по вечерам и потом пересказывает за ужином.
— А Ленку куда? — спросила свекровь. И голос у неё был довольный, тягучий, как у кошки на солнце.
— Ну, бабуль, мы же говорили. В твой дом в Сысерти. Там печка, огород, баня. Ей там понравится. Она же всё время говорит, что устала от города. Она на пенсию через полгода выходит, работать уже не надо будет. Будет там грядки свои копать, варенье варить. Это же лучше, чем в бетонной коробке.
— Ну, печка там дымит. И крыша над верандой течёт.
— Папа починит. Он же руками всё умеет.
— А если не захочет ехать?
Катя помолчала.
— А куда она денется? Квартиры у неё уже не будет. А мы её к себе не возьмём, у нас с Игорем своя семья будет. Поедет как миленькая.
Свекровь засмеялась. Тихо, сухо, как будто горох рассыпали по столу.
— Ох, Катька. Вся в меня. Хваткая.
— Бабуль, это ты меня научила. Помнишь, ты говорила, что надо думать о себе, а то никто не подумает?
— Помню. И правильно говорила.
Скрипнул диван. Кто-то встал.
— Ладно, бабуль, я поехала. Игорь ждёт. Ты, главное, ничего маме не говори. И не смотри на неё так. Ты, когда что-то знаешь, у тебя глаза хитрые становятся.
— Да не скажу я. Что я, первый раз?
Хлопнула дверь. Потом зашаркали тапки свекрови, мимо гостиной, в её комнату. Скрипнула кровать. Включился телевизор, и сквозь стену поплыла музыка какого-то сериала.
Лена сидела на коленях на мокром линолеуме, и по джинсам у неё медленно расползалось холодное мокрое пятно. Она не замечала.
Квартира досталась ей от мамы. Мама получила её от завода, где тридцать лет проработала технологом. Двухкомнатная, на третьем этаже панельной девятиэтажки на Вторчермете, с видом на берёзовую рощу. Лена выросла в этой квартире. Здесь она пошла в первый класс, отсюда вышла замуж, сюда принесла из роддома Катю. Когда мама умерла восемь лет назад, квартира перешла к Лене по наследству, и Андрей тогда сказал: ну всё, Ленусь, теперь у нас своё, никаких съёмных.
А свекровь появилась в этой квартире три года назад. Сначала на зиму. Её дом в Сысерти был старый, щелястый, и топить его одной в семьдесят лет было тяжело. Андрей попросил: мама поживёт у нас, пока холода. Лена согласилась. Отдали свекрови маленькую комнату, бывшую Катину, Катя тогда как раз съехала на съёмную. Холода кончились, а свекровь осталась. Потом снова начались холода. Потом снова кончились.
Тамара Ильинична никогда не кричала, никогда не устраивала скандалов. Она просто тихо и методично делала всё по-своему. Переставляла Ленины кастрюли. Выбрасывала Ленины журналы с вязанием, потому что «пылесборники». Перешивала пуговицы на Андреевых рубашках, потому что «криво пришиты». И всё время что-то шептала Кате, когда та приезжала. Лена думала — бабушкины секреты, рецепты, гадания. Сама она со свекровью была никогда не близка, но и не воевала. Просто терпела.
Терпела.
Лена посмотрела на свои руки. Красные от воды, с облупившимся лаком на ногтях. Медленно поднялась. Колени не гнулись.
Она вылила воду из ведра в раковину на кухне, на цыпочках, чтобы свекровь не услышала. Взяла куртку с кресла. Тихо обулась. Вышла из квартиры и аккуратно, придерживая ручку, прикрыла за собой дверь.
На лестнице она села на ступеньку между вторым и третьим этажом и долго сидела, глядя в стену, где кто-то нацарапал ключом «Вика + Дима = навсегда».
Потом достала телефон. Пальцы не слушались, но она всё же нашла в поиске, что такое доверенность и как её отменить.
Оказалось — просто. Нужно прийти к любому нотариусу с паспортом. Даже не обязательно к тому, который её оформлял. Нотариус составит распоряжение об отмене и внесёт его в общую электронную базу. И всё. С этой минуты доверенность — пустая бумажка. Ни один нотариус, ни один регистратор по ней ничего не оформит.
Лена встала и пошла к остановке. Сумку на колёсиках она так и забыла на лестнице.
Ближайшая нотариальная контора была на улице Селькоровской, в соседнем квартале, на первом этаже жилого дома, с отдельным крыльцом и вывеской под стеклом. Внутри пахло бумагой и кофе. В приёмной сидели двое мужчин с папками, и Лена ждала минут сорок, сжимая в руках паспорт.
Нотариус оказалась женщиной лет пятидесяти, полной, с короткой седой стрижкой и внимательными глазами.
— Слушаю вас.
— Мне нужно отменить доверенность.
— Какую? Когда выдавали?
— Месяц назад. На дочь. Я… я не помню точно, что там. Я не читала.
Нотариус посмотрела на неё поверх очков. Потом повернулась к компьютеру, ввела данные паспорта.
— Вот она. Генеральная доверенность. На имя Екатерины Андреевны. Сроком на три года. С правом управлять и распоряжаться всем вашим имуществом. Продавать, дарить, обменивать, сдавать в аренду, закладывать. Получать деньги, причитающиеся вам по сделкам. Открывать и закрывать счета.
Лена слушала, и с каждым словом у неё внутри что-то обрывалось.
— Продавать… Всё?
— Всё. Квартиру, машину, дачу, если есть. Деньги со счетов снимать. Вы это подписали, когда ваш нотариус её зачитывал.
— Мне сказали, это для капремонта.
Нотариус помолчала. Сняла очки.
— Знаете, сколько раз в месяц я это слышу? «Мне сказали, для субсидии». «Мне сказали, для пенсии». «Мне сказали, просто формальность». — Она покачала головой. — Елена Викторовна. Отменяем?
— Отменяем.
Всё заняло двадцать минут. Лена подписала распоряжение об отмене, нотариус внесла его в реестр, распечатала свидетельство и отдала ей.
— Теперь вот что, — сказала она. — По закону вы должны сообщить дочери, что доверенность отменена. Можно лично, можно письмом. Если не сообщите и она успеет что-то оформить, пока не знает, могут быть сложности. Но с тех пор как появился электронный реестр, это почти невозможно. Любой нотариус и любой регистратор сейчас первым делом проверяют доверенность по базе. Увидят отмену и откажут.
— А если она уже нашла покупателя? Если деньги взяла?
— Если она взяла деньги от вашего имени, эти деньги принадлежат вам, а не ей. Она обязана была бы их вам передать. Но раз сделки не будет, покупатель потребует их назад. Не с вас. С неё. Вы же ничего не получали?
— Ничего.
— Тогда и отвечать вам не за что.
Лена вышла на крыльцо. Начинался мелкий холодный дождь. Она стояла под козырьком, держала в руках листок со свидетельством об отмене и чувствовала, что у неё трясутся колени.
Первым делом она позвонила мужу. Андрей был на вахте на Ямале, на газовом месторождении, связь там была плохая, и дозвонилась она только с третьего раза.
— Ленусь? Что случилось? Ты чего днём звонишь?
Она рассказала. Всё. Про балкон, про штору, про нотариуса, про дом в Сысерти. Андрей молчал так долго, что Лене показалось, связь опять оборвалась.
— Андрюш? Ты слышишь?
— Слышу. — Голос у него был глухой. — Мама. Мама это придумала?
— Я не знаю, кто придумал. Но они вместе. Она смеялась, Андрюш. Она сказала Кате: вся в меня, хваткая.
Опять молчание. Потом Андрей сказал:
— Лена. Ничего им не говори. Слышишь? Ничего. Пусть думают, что всё идёт по плану. Я прилетаю двадцать восьмого. Нет, я попробую раньше, отпрошусь. Ты только ничего не говори.
— Почему?
— Потому что если ты сейчас скажешь, мама начнёт плакать, давление, скорая, Катька будет орать, что ты всё не так поняла. И они вывернутся. Они умеют. Я свою мать пятьдесят лет знаю. А так пусть сами увидят, во что вляпались. Пусть сами придут к тебе.
Лена подумала.
— Хорошо.
— Ленусь.
— Что?
— Прости меня. Это я её к нам привёз.
Следующие шесть дней были самыми долгими в Лениной жизни.
Она варила свекрови её любимую гречку с грибами. Гладила ей халат. Отвечала на её вопросы про погоду и давление. И смотрела, как у Тамары Ильиничны и правда становятся хитрые глаза, как говорила Катя. Как она прячет улыбку, когда Лена спрашивает, не нужно ли ей чего купить. Как подолгу шепчется по телефону в своей комнате.
Катя приезжала дважды. Один раз привезла коробку пирожных-корзиночек с белковым кремом, которые Лена тоже любила. Обнимала, целовала, рассказывала про свадьбу. Свадьба была назначена на декабрь, ресторан уже заказан, платье выбрано.
— Мамуль, ты мне поможешь с причёской? Ты же умеешь.
— Помогу, Катюш.
— Ты у меня самая лучшая.
Лена смотрела на дочь. На её светлые волосы, заколотые крабиком. На её руки, на тоненькое колечко с камушком, которое Игорь подарил на помолвку. На её улыбку. И не могла понять, когда эта девочка, которую она учила завязывать шнурки, превратилась в человека, который собирается выселить мать в дом с дымящей печкой.
В субботу Лена сказала свекрови, что едет к подруге на день рождения, а сама села на автобус до Сысерти. Ехала час, смотрела в окно на мокрые поля и голые перелески. С автостанции шла пешком через весь посёлок, по улице, где половина домов стояла с заколоченными окнами.
Дом свекрови она нашла по зелёным воротам с облупившейся краской. Ключ лежал там, где лежал всегда, под перевёрнутым цветочным горшком у крыльца. Лена отперла дверь и вошла.
Внутри было холоднее, чем на улице. Пахло сыростью, мышами и старой золой. Обои в большой комнате отошли от стены пузырями, в углу над окном расползлось тёмное пятно плесени. Печка, когда Лена открыла заслонку, дохнула на неё запахом сажи. На веранде, под той самой протекающей крышей, стоял таз, полный дождевой воды с плавающими в ней листьями. Вода в колодце во дворе, Лена знала, к ноябрю уходила, и Андрей возил матери воду канистрами из города.
Она прошла по комнатам. Посидела на продавленном диване с вылезшей пружиной. Посмотрела в окно на огород, заросший лебедой выше пояса.
Вот сюда. Вот сюда её собирались отправить. Одну. В пятьдесят семь лет. С печкой, которую она не умела топить, с колодцем, который пересыхает, и с соседями, которых она не знала. И называли это «ей понравится». И «лучше, чем в бетонной коробке».
Лена вышла, заперла дверь, положила ключ под горшок. На обратном пути в автобусе она плакала, отвернувшись к окну, и пожилая женщина на соседнем сиденье молча протянула ей бумажную салфетку.
Дома свекровь спросила, как прошёл день рождения.
— Хорошо, мама. Холодно только.
— Ну так ноябрь, — сказала Тамара Ильинична и снова уткнулась в планшет.
Однажды вечером, когда Катя уехала, Лена зашла в бывшую детскую, где теперь жила свекровь. Тамара Ильинична лежала на кровати и смотрела сериал на планшете.
— Мама, — Лена села на край стула. — А можно спросить?
— Ну?
— Вы когда-нибудь думали, что будет, если Катя с Игорем разойдутся?
Свекровь оторвалась от экрана.
— С чего бы им расходиться?
— Ну мало ли. Молодые. Сейчас все расходятся.
— Не разойдутся. Игорь парень серьёзный. У него мать — бухгалтер, при деньгах. Квартиры две.
— Тогда зачем им ипотека? Если у его мамы две квартиры?
Тамара Ильинична нахмурилась.
— Это ты к чему?
— Да так. Просто спросила.
Свекровь долго смотрела на неё. Потом отвернулась к планшету.
— Иди, Лена. Устала я.
В среду, на седьмой день, Катя приехала вечером. Без звонка. Лена услышала, как в замке поворачивается ключ, и вышла в прихожую.
Катя стояла в дверях, бледная, с размазанной под глазами тушью. Пальто было застёгнуто не на те пуговицы.
— Мама. Ты отменила доверенность?
Из своей комнаты выглянула свекровь.
— Катюша? Ты чего?
— Бабушка, молчи! — Катя повернулась к матери. — Мама! Ты отменила доверенность?
— Отменила.
— Когда?!
— В тот же день, когда услышала, как ты с бабушкой решаешь, куда меня выселить. В четверг. Я была на балконе, Катя. За шторой. Я всё слышала.
Катя открыла рот и закрыла. Свекровь схватилась за косяк.
— Ой, — сказала она. — Ой, давление…
— Тамара Ильинична, — сказала Лена спокойно. — Тонометр у вас на тумбочке. Таблетки там же. Померьте.
Свекровь растерянно моргнула. Никто никогда не говорил с ней таким тоном. Она постояла, держась за косяк, потом медленно ушла в свою комнату.
Катя опустилась на пуфик в прихожей.
— Мама. Ты не понимаешь. Сделку сегодня завернули. В МФЦ. Регистратор сказал, доверенность недействительна. Игорева мама там была. Она… она стояла и смотрела на меня, как на воровку.
— А ты и есть воровка, Катя.
— Мама!
— А как ещё это назвать? Ты обманом взяла у меня доверенность. Ты собиралась продать мою квартиру. Квартиру, где я родилась. Где твоя бабушка, моя мама, прожила всю жизнь. И отправить меня в дом с дырявой крышей. Как это называется?
Катя заплакала. Громко, навзрыд, как в детстве, когда разбивала коленку.
— Я не хотела… Я хотела как лучше… Ты бы там отдохнула… Тебе бы понравилось…
— Мне бы понравилось? Ты меня спросила?
— Ты бы не согласилась!
— Конечно, не согласилась бы. Поэтому ты и не спросила.
Катя всхлипывала, закрыв лицо руками. Лена стояла над ней и чувствовала, как внутри борются два чувства: жалость к этой плачущей девочке и что-то холодное, твёрдое, новое, чего раньше в ней не было.
— Мама, — Катя подняла заплаканное лицо. — Игорева мама дала мне аванс. Миллион. Я его уже… Я половину отдала за ресторан. И за платье. А теперь она требует всё назад. Говорит, что в суд подаст. А Игорь…
Она замолчала.
— Что Игорь?
— Игорь сказал, что свадьбы не будет. Что он не собирается жениться на девушке, которая не может решить такой простой вопрос. Что его мама права, что я из бедной семьи и за меня надо было проверять.
— Простой вопрос, — повторила Лена. — Продать квартиру матери без её ведома — это у него простой вопрос.
— Мама, это он придумал. Не я. Он сказал, что раз у тебя доверенность… То есть у меня доверенность… Он сказал, что так все делают. Что родители потом сами спасибо говорят. Что старикам в деревне лучше. А бабушка…
— А бабушка что?
Катя опустила глаза.
— А бабушка сказала, что ты всё равно её никогда не любила. Что ты её терпишь только из-за папы. И что если квартиры не будет, тебе придётся жить с ней в Сысерти, и она тебя там научит уважать старших.
Лена молча прошла на кухню. Налила себе воды из графина. Выпила. Руки снова тряслись, и она поставила стакан на стол, чтобы не уронить.
Катя пришла за ней и встала в дверях.
— Мама. Что мне теперь делать?
— Отдавать долг.
— Чем? У меня зарплата сорок тысяч!
— Тем, что осталось от аванса. Остальное — частями. Ресторан попробуй отменить, часть депозита обычно возвращают, если не впритык. Платье продашь. Сейчас много сайтов, где продают свадебные платья, ни разу не надёванные.
— Мама, ты мне не поможешь?
Лена посмотрела на дочь. Долго.
— Катя. Ты месяц назад принесла мне торт и попросила подписать бумагу, по которой ты могла отобрать у меня всё. Всё, понимаешь? Квартиру, пенсионный счёт, всё, что я заработала за тридцать пять лет. И ты бы отобрала. Если бы я не решила в тот день вымыть балкон. Если бы я ушла в магазин, как собиралась. Я бы вернулась через неделю в чужую квартиру. А ты сейчас спрашиваешь, помогу ли я тебе?
Катя ничего не ответила. Повернулась и ушла в прихожую. Хлопнула дверь.
На следующий вечер в дверь позвонили. Лена посмотрела в глазок: на площадке стоял Игорь. Высокий, в дорогом пальто, с телефоном в руке. Она открыла, но цепочку снимать не стала.
— Елена Викторовна. Нам надо поговорить.
— Говорите.
— Может, впустите?
— Нет.
Игорь усмехнулся, убрал телефон в карман.
— Ладно. Как хотите. Значит, так. Моя мать заплатила за вашу квартиру миллион. Катя эти деньги взяла. Половину потратила. Сделка сорвалась из-за вас. Значит, вы и должны вернуть.
— Я ничего не продавала, Игорь. И ничего не брала. Ваша мать отдала деньги Кате. С Кати и спрашивайте.
— Катя ваша дочь.
— Катя взрослый человек. Двадцать шесть лет. Она сама подписывала с вашей мамой бумаги. Сама брала деньги. Сама тратила на ваш общий ресторан. Я тут ни при чём.
— Вы понимаете, что мы можем в суд пойти?
— Идите. Только в суде вам зададут вопрос: а почему вы покупали квартиру у человека, которого ни разу не видели? Почему не позвонили собственнице? Почему не спросили, знает ли она, что её квартиру продают? Ваша мама бухгалтер, Игорь. Она прекрасно понимала, что делает.
Игорь побагровел.
— Вы ещё пожалеете.
— Мне это уже говорили, — сказала Лена. — Всего доброго.
Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, что отдавало в горле. Но где-то внутри, под страхом, было и другое чувство. Как будто она впервые в жизни сказала вслух всё, что думала, и мир от этого не рухнул.
Андрей прилетел через два дня, на неделю раньше. Отпросился, взял отгулы, заплатил какой-то штраф за досрочный выезд. Вошёл в квартиру с огромной сумкой, похудевший, обветренный, бородатый. Поставил сумку, обнял Лену и долго не отпускал.
Потом пошёл в комнату к матери.
Лена не слушала, о чём они говорили. Она ушла на кухню и включила воду, чтобы не слышать. Но голос Андрея всё равно иногда прорывался сквозь шум воды. Он не кричал. Он говорил тихо и очень твёрдо. Один раз Лена услышала, как свекровь заплакала. Потом стало тихо.
Через час Андрей вышел. Сел за стол. Лена поставила перед ним тарелку борща.
— Ленусь, — сказал он. — Завтра я отвезу маму в Сысерть.
— Андрюш, там же печка…
— Печку я ей переложу. Крышу над верандой починю. Дрова закажу. Газовый котёл можно поставить, я узнавал, там труба на соседней улице. Деньги есть, я на вахте заработал. Будет жить в своём доме. С печкой и огородом. Ей же так нравится.
Лена тихо засмеялась.
— Это жестоко?
— Это справедливо. Она для тебя этот дом готовила. Пусть сама там и живёт.
Ночью Андрей долго не мог уснуть. Лена слышала, как он ворочается, потом встаёт, уходит на кухню. Она вышла за ним. Он сидел у окна в темноте, перед ним на столе лежал материн планшет.
— Ты чего, Андрюш?
— Она мне сама дала. Сказала, смотри, мне скрывать нечего. Думала, я не разберусь.
Он повернул планшет к Лене. На экране была переписка. Тамара Ильинична и какая-то Людмила Аркадьевна. Лена не сразу поняла, что это мать Игоря.
Переписка начиналась ещё в августе. Задолго до доверенности. «Людочка, квартира хорошая, двушка, район тихий, рынок рядом. Сноха бумаги не читает, это я вам гарантирую». «Тамара Ильинична, а цена? Рыночная — четыре двести». «Ну мы же свои люди. Отдадим за три. Но мне за хлопоты двести, наличными, лично в руки, и чтобы Катька не знала». «Договорились».
Лена перечитала дважды.
— Три миллиона? Она отдавала мамину квартиру за три миллиона? И ещё двести себе?
— Отдавала, — кивнул Андрей. — А Катька, дура, думала, что это её идея. Что она сама всё придумала, с Игорем. А мама её как куклу водила. И эту Людмилу тоже. Катьке — ипотека, Людмиле — квартира подешёвке, маме — двести тысяч и комната в городе. А тебе — Сысерть.
Он закрыл планшет и потёр лицо ладонями.
— Знаешь, что самое страшное, Лен? Я ведь всё детство это видел. Как она с отцом. Как с соседями. Как с моим братом, когда он женился. Она всегда так. Тихо, улыбаясь, по-доброму. А потом у человека вдруг ничего нет. И он не понимает, как так вышло. Я думал, это я в детстве не так понимал. А это она.
Лена села рядом и взяла его за руку.
— Ты ей скажешь? Про переписку?
— Сказал уже. Она ответила, что это я не так понял. Что двести — это она бы Катьке на свадьбу отдала. — Андрей горько усмехнулся. — Она всегда так. Всегда кто-то не так понял.
Утром Лена переслала скриншоты переписки Кате. Без единого слова. Катя прочитала их сразу, Лена видела отметку. Но ответила только через месяц, когда пришла с пакетом кефира.
Тамара Ильинична уезжала утром. Собирала вещи молча, со сжатыми губами, не глядя на Лену. Халат, тапки, шесть пар очков в футлярах, планшет, коробку с лекарствами. В прихожей она остановилась, обернулась.
— Довольна?
— Нет, мама, — сказала Лена. — Не довольна. Мне бы хотелось, чтобы всего этого не было.
— А ты мне никогда не нравилась. С первого дня. Как Андрюша тебя привёл, так и знала: не пара.
— Я знаю, мама.
— Ничего ты не знаешь.
Свекровь отвернулась и вышла на лестницу. Андрей подхватил её сумки, кивнул Лене и пошёл следом.
Катя не звонила месяц. Потом позвонила, поздно вечером, в начале декабря.
— Мама. Можно я приеду?
— Приезжай.
Она приехала через час. Без пальто, в одной куртке, хотя на улице было минус двадцать. С пакетом из «Пятёрочки», в котором лежали кефир, батон и пачка сливочного масла. Поставила пакет на стол.
— Я подумала, у тебя, может, нет.
— Есть. Но спасибо.
Они сели на кухне. Лена налила чаю.
— Свадьбы не будет, — сказала Катя. — Окончательно. Игорь вчера забрал кольцо. Сказал, что оно бабушкино, фамильное. Ресторан вернул половину депозита. Платье продала. Игоревой маме я отдала семьсот тысяч. Осталось ещё триста. Она согласилась подождать до лета, если я каждый месяц буду переводить.
— Хорошо.
— Мама. Я переехала обратно в общежитие. На съёмную не хватает.
Лена ничего не сказала.
— Мама, я не прошу пустить меня к тебе. Я понимаю. Я просто… Я хотела сказать.
Она замолчала. Повертела в руках чашку.
— Я думала, бабушка меня любит. Она всегда говорила, что я её любимица. Что я умная, не то что ты. Что ты мягкая, тебя все обманывают, а я буду жить хорошо, потому что умею думать о себе. А когда всё рухнуло, я ей позвонила. В Сысерть. И она сказала, что я дура, что я всё испортила, что я не смогла даже такого простого дела провернуть. И бросила трубку.
Лена молчала.
— А потом ты прислала мне эту переписку. Я её, мам, раз двадцать перечитала. Три миллиона. Двести себе, наличными, чтобы Катька не знала. Я сидела в общежитии на кровати и смеялась, как ненормальная. Соседка по комнате думала, что у меня истерика. А это и была истерика. Я ведь за бабушку перед тобой заступалась. Все эти годы. Когда ты обижалась, что она твои кастрюли переставляет, я говорила: мама, ну она же старенькая, ну потерпи. А она меня продавала вместе с твоей квартирой. Просто я была подешевле.
— Мама. А ты бы правда поехала? Если бы я продала квартиру? В Сысерть?
— Не знаю, Катя. Наверное, поехала бы. Куда бы я делась? Ты же сама сказала: поедет как миленькая.
Катя закрыла лицо руками.
— Ты и это слышала?
— Я всё слышала.
Они долго сидели молча. Чай остывал. За окном горели жёлтые фонари, и под ними кружились снежинки.
Потом Лена встала, достала из шкафа чистое полотенце и комплект постельного белья. Положила на стол перед Катей.
— Твоя комната свободна.
Катя подняла глаза.
— Мама…
— Только у меня условия. Первое. Ты платишь за коммуналку. Половину. Второе. Ты возвращаешь Игоревой маме долг, сама, без моей помощи. Третье. В эту квартиру больше никогда не приходят бумаги, которые я не прочитала. Ни от тебя, ни от кого.
— Мама, я…
— И четвёртое. Квартира останется тебе. Когда-нибудь. Я напишу завещание. Но только когда-нибудь, Катя. Не раньше.
Катя заплакала. Тихо, по-взрослому, не пряча лица.
— Спасибо, мама.
Весной Андрей ездил в Сысерть каждые выходные. Переложил матери печку, поставил газовый котёл, перекрыл крышу над верандой. Тамара Ильинична, по его словам, ворчала с утра до вечера, но в город больше не просилась. Завела кур. Посадила картошку. Говорила соседкам, что сноха её выжила, а внучка предала, и что никому в этом мире нельзя верить.
Катя по вечерам вязала. Лена научила её. Сначала шарф, потом носки, потом свитер для отца. Вязала она плохо, петли путались, но не бросала. По вечерам они сидели вдвоём на кухне, каждая со своими спицами, и говорили обо всём подряд.
А штору на балконной двери Лена так и не поменяла. Только постирала и повесила обратно. Тёмно-зелёную, бархатную, мамину. Иногда, когда в квартире становилось слишком тихо, она отодвигала её, выходила на балкон и смотрела на берёзовую рощу внизу, ту самую, на которую смотрела ещё девочкой. Роща за эти годы стала гуще и выше. А квартира осталась её.
Подруги Лены до сих пор спорят. Одни говорят, что она правильно сделала, что пустила дочь обратно, потому что родная кровь и девочку просто запутала бабка. Другие считают, что Катя уже взрослая женщина двадцати шести лет, которая прекрасно понимала, что делает, и что такое не прощают даже детям. Что сегодня она плачет на кухне, а завтра снова принесёт торт и бумагу на подпись.
А как бы поступили вы? Пустили бы обратно взрослую дочь, которая за вашей спиной пыталась продать вашу квартиру и отправить вас в деревню? Или есть вещи, которые не прощают даже родным детям? Напишите в комментариях, очень интересно, на чьей вы стороне.
