– Если ты прямо сейчас не пойдешь навстречу и продолжишь упрямиться, мы ее просто до больницы не довезем, – муж нервно сжимал в руке стеклянную рюмку с мутной водой, в которой плавали тридцать капель валокордина.
Ольга стояла у окна застекленной веранды и смотрела на ровные ряды антоновки, тяжело сгибавшей ветви под тяжестью налившихся плодов. Запах прелых яблок, мокрой после ночного дождя хвои и едкий, въедливый аптечный дух лекарства смешались в душный коктейль, от которого саднило в горле.
– Скорая приедет через двадцать минут, я назвала диспетчеру точный адрес садоводства и номер нашей линии, – ответила Ольга ровным, почти бесцветным голосом, даже не повернув головы в сторону мужа. – Если человеку действительно плохо, им займутся фельдшеры со специальным оборудованием, а не мы с твоими каплями.
– Ты бессердечная, просто каменная, – бросил Вадим, расплескивая пахучую воду на светлые доски пола, пока несся вглубь комнаты. – Человек задыхается, а ты про регламенты рассуждаешь.
В углу веранды, в глубоком плетеном кресле, утопая в пуховых платках, полулежала свекровь. Ее лицо выражало скорбь вселенского масштаба. Глаза были страдальчески прикрыты, сухие губы мелко подрагивали, а правая рука в выцветшем шерстяном кардигане судорожно комкала ситцевый халат прямо над грудиной. При каждом шаге сына она издавала протяжный, вибрирующий стон, похожий на скрип рассохшейся калитки на ветру.
– Не довезете, сынок, не успеете, – прошелестела свекровь, тяжело роняя голову на подголовник и ловя ртом прохладный воздух. – В груди печет, будто углей насыпали. Вот он, конец пришел моей спокойной жизни, довели мать на старости лет своими попреками.
– Мама, выпей, легче станет, я свежей воды из фильтра набрал, – суетился вокруг нее муж, поднося рюмку к ее губам и поддерживая ее за подбородок с такой бережностью, словно держал хрустальную вазу.
Свекровь демонстративно отвернула подбородок в сторону, слабо отстраняя его руку дрожащими пальцами.
– Не помогут мне твои капли, когда душа не на месте, – ее голос вдруг окреп ровно настолько, чтобы каждое слово отчетливо разнеслось по веранде. – У меня сердце, перепиши дачу! Слышишь меня, невестка? Перепиши на меня дом с участком через МФЦ, как мать прошу, пока я в сознании нахожусь! Мне стабильность нужна, чтобы я знала, что меня на улицу не выставят, когда слягу совсем. Сделай дарственную, облегчи матери последние годы!
Ольга медленно повернулась от окна, скрестив руки на груди. Ей не нужно было вспоминать юридические тонкости, она знала их назубок. Этот участок в двенадцать соток и двухэтажный брусовой дом с террасой были куплены ею за три года до свадьбы с Вадимом. Она пять лет пахала без отпусков старшим бухгалтером в крупной строительной фирме, экономила на одежде, а ее родители, продав старый гараж и добавив свои накопления, оформили целевой договор дарения денег, чтобы дочь могла приобрести именно эту землю. По закону дача являлась ее личной, раздельной собственностью, к которой ни муж, ни тем более его родня не имели ни малейшего отношения.
– Мама, вам плохо, а вы о сделках с недвижимостью толкуете, – спокойно произнесла Ольга, разглядывая театрально заломленные руки родственницы. – Недвижимость лечебным эффектом не обладает, от нее аритмия не проходит.
– Оля, прекрати издеваться над матерью! – сорвался на фальцет Вадим, поворачиваясь к жене с покрасневшим от бессильной злобы лицом. – Ты видишь, в каком она состоянии? Неужели кусок земли тебе дороже живого человека? Нам трудно пойти ей навстречу? Мы одна семья, мама здесь всё лето проводит, она имеет право чувствовать себя полноправной хозяйкой, а не приживалкой! Ты же знаешь, как она переживает за наше будущее.
– За наше ли? – приподняла бровь Ольга.
– За общее! – свекровь снова издала громкий, почти оперный стон и закатила глаза под лоб. – Я для кого всё это прошу? Я под Богом хожу, мне много ли надо? А у твоей сестры, Вадик, двое ребятишек по съемным углам мыкаются, у них даже дачи нет, чтобы свежим воздухом дышать. Если дом будет на мне, мы всё по совести устроим, никого не обидим. А эта сидит, глазами сверкает, удавится за каждую доску, пока я тут концы отдаю!
Ольга подошла к круглому столу, на котором остывал утренний чайник, накрытый вязаной грелкой в виде яркого петуха. На клеенке аккуратной стопкой лежали документы: свежая выписка из Единого государственного реестра недвижимости, которую Ольга забрала из города накануне, и ее собственный паспорт. Вадим еще утром выложил их на видное место, готовясь к запланированному психологическому штурму.
Вся эта сцена с сердечным приступом разыгрывалась не впервые. За последние полгода свекровь хваталась за грудь с пугающей регулярностью. Стоило Ольге заикнуться о том, что она не планирует отдавать второй этаж под постоянное жилье сестры Вадима, у матери тут же начинало темнеть в глазах. Когда Ольга отказалась перестраивать баню под склад для старой мебели родственников, скорая помощь вызывалась дважды за неделю. Но сегодня давление перешло все мыслимые границы.
С улицы донесся приглушенный звук мотора, зашуршал гравий на дорожке. К калитке подъехал белый фургон с красной полосой.
– Врачи приехали, – сказала Ольга, глядя прямо на свекровь. – Сейчас снимут кардиограмму, измерят давление и решат вопрос с госпитализацией в терапевтическое отделение.
Свекровь моментально засуетилась под плакатами, ее стоны стали тише, а пальцы перестали так яростно сжимать ткань халата.
– Не надо мне никакой больницы, там инфекции одни и сквозняки на этажах, – быстро, без единой одышки проговорила она, косясь на калитку. – Мне просто полежать надо в покое. И чтобы вопрос решился. Подпиши согласие на переоформление, прямо сейчас расписку черкни от руки, что обязуешься передать участок, и мне сразу легче станет, я сердцем чувствую!
– Мама, расписки о передаче недвижимости юридической силы не имеют, – Ольга с легкой усмешкой наблюдала, как стремительно меняется мимика женщины. – Дарение требует государственной регистрации через МФЦ или нотариуса. Вы же взрослый человек, прекрасно понимаете, что дом вам никто просто так не отдаст.
Фельдшер, грузный мужчина средних лет в синей рабочей куртке со светоотражающими полосами, поднялся по ступенькам веранды, неся в руках тяжелый пластиковый чемодан и портативный кардиограф. За ним вошла молоденькая медсестра в медицинских перчатках.
– Здравствуйте. Кто у нас тут задыхается? – спросил фельдшер, обводя цепким, усталым взглядом присутствующих и безошибочно вычисляя пациентку в кресле.
– Мама моя, – бросился к нему Вадим, хватая медика за локоть. – Сердце сжало, говорит, жжет внутри, дышать тяжело, давление, наверное, под двести. Мы ей капли накапали, но ничего не отпускает. Помогите, доктор, ради бога!
– Руки уберите, молодой человек, и отойдите на шаг, не создавайте суету, – спокойно осадил его фельдшер, ставя чемодан на свободную табуретку. – Бабушка, на что жалуемся конкретно? В руку отдает? В челюсть, под лопатку стреляет?
Свекровь немедленно включила прежний режим: веки затрепетали, дыхание стало частым и поверхностным, рука снова поползла к грудине.
– Везде стреляет, сынок, везде печет, сил нет терпеть, – простонала она, едва шевеля губами. – Чуть не сиротой сына оставили, извели меня совсем, жилья лишают, на старости лет куска крыши над головой жалеют.
Фельдшер выразительно посмотрел на Ольгу, затем молча надел манжету тонометра на пухлое предплечье свекрови, накачал воздух и стал внимательно слушать через стетоскоп. На веранде повисла звенящая тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов в виде дубового листа. Вадим кусал губы, переводя испепеляющий взгляд с жены на прибор.
– Сто тридцать на восемьдесят пять, – констатировал фельдшер, стравливая воздух с характерным шипением. – Для вашего возраста цифры вполне рабочие. Лена, давай пленочку снимем на всякий случай, раз на жжение жалуется.
Медсестра быстро разложила провода с разноцветными присосками, нанесла холодный гель на запястья и щиколотки женщины. Свекровь тихо ойкала, морщилась, продолжая изображать глубокое предобморочное состояние. Аппарат коротко пискнул, зашуршала вылезающая узкая лента с зубчатыми графиками. Фельдшер взял бумагу, пробежал по ней глазами, нахмурился, затем поднес ленту ближе к окну.
– Ну что там, доктор? Очаговые изменения? Предынфарктное? – не унимался Вадим, нависая над врачом. – В городскую везти надо? Мы машину найдем, если у вас мест нет!
– Никакого инфаркта здесь нет и близко, – отрезал фельдшер, складывая ленту гармошкой. – Ритм синусовый, правильный. Ишемических нарушений на пленке не вижу. Обычная вегетативная реакция на нервной почве. Вы сами себя накручиваете, уважаемая. Попейте пустырника, таблетку под язык положите и поменьше ругайтесь с домашними.
– Да как же нет, когда жжет?! – возмущенно вскинулась свекровь, мгновенно позабыв про умирающий голос и открывая оба глаза. – Вы шарлатаны просто, аппараты у вас старые, ничего не видят! Мне на обследование в областной центр надо, меня специалисты смотреть должны, а не деревенская неотложка! У меня клапан слабый с сорока лет!
– С синусовым ритмом в стационар мы не возим, показаний для экстренной госпитализации у вас нет, – фельдшер начал методично складывать провода обратно в чемодан. – От госпитализации будете отказываться или мне в карте писать, что пациентка скандалит?
– Мы сами разберемся, спасибо вам за работу, – Ольга подошла ближе и открыла перед медиками входную дверь. – Извините за ложный вызов, перестраховались.
– Ничего, дело привычное, – буркнул фельдшер, спускаясь по лестнице. – Меньше слушайте капризы, целее будете.
Когда машина скорой помощи выехала со двора, закрыв за собой облако серой пыли, на веранде разразилась настоящая буря. Вадим запер дверь и с кулаками набросился на Ольгу:
– Ты довольна? Ты специально врача своим холодным видом с толку сбила! Они сейчас всех подряд выпихивают, чтобы места не занимать, а если у нее ночью приступ повторится? Ты возьмешь на себя этот грех? Перепиши дачу, тебе жалко, что ли? Мы же для матери стараемся! Она всю жизнь на заводе горбатилась, ничего своего не нажила, кроме двушки хрущевской!
Свекровь сидела в кресле уже абсолютно прямо. Румянец залил ее щеки, платок сполз на плечи, открывая аккуратную химическую завивку. Ее взгляд горел неподдельной яростью.
– Правильно Вадик говорит! Не хочешь по-хорошему, через слезы мои переступаешь, значит, я из этого дома никуда не уеду! Буду здесь жить на правах матери твоего мужа, попробуй выгони! А Алинка с детьми на следующих выходных приедет на весь сезон, я ей ключи от верхних комнат уже пообещала! Ты здесь не барыня, чтобы единолично распоряжаться!
Ольга не стала отвечать на крик. Она молча достала из кармана джинсов свой смартфон, сняла блокировку и положила аппарат на середину стола, прямо поверх выписки из государственного реестра.
– Вы очень складно говорите, мама, – произнесла Ольга, глядя свекрови прямо в переносицу. – И про слабое сердце, и про заботу о семье, и про бедную Алинку. Только у меня есть одна любопытная запись. Хотите послушать, как звучит настоящее семейное сочувствие?
– Что ты там еще придумала, шпионка городская? – фыркнула свекровь, поджимая тонкие губы. – Чем ты меня пугать вздумала?
Ольга нажала на значок аудиофайла и прибавила звук динамика на полную мощность.
Веранду заполнил отчетливый, без малейших помех голос свекрови. Запись была сделана около восьми часов утра. Свекровь тогда сидела в беседке у бани, будучи уверенной, что Ольга ушла в дальний магазин за хлебом, и разговаривала по громкой связи со своей дочерью. Телефон свекрови имел привычку случайно набирать последний входящий номер, лежа в кармане фартука, и Ольга, обнаружив входящий вызов, просто нажала кнопку автоматической записи разговоров, которая стояла у нее на рабочем телефоне.
Из динамика полилась бойкая, циничная речь, в которой не было даже намека на одышку или сердечные страдания:
*«– Да всё я продумала, Алинка, не переживай ты так! Сегодня же этот вопрос закроем. Я сейчас комедию с приступом разыграю, Васька мой дурачок сразу в панику ударится, начнет на Ольку наседать. Она девка хоть и с гонором, но скандалов боится, перед чужими людьми ей стыдно будет, если мать при ней скорая заберет. Припугнем ее как следует, я прямо потребую, чтобы она дом на меня переписала через дарственную. Скажу, что иначе не выживу. А как только бумага будет у меня в руках, мы этот дом сразу на тебя переоформим, или продадим к чертовой матери за четыре миллиона, а тебе нормальную двухкомнатную в новостройке возьмем в ипотеку как первоначальный взнос. Пусть эта бухгалтерша потом локти кусает. Она себе еще заработает, молодая кобыла, а тебе детей поднимать надо!»*
В записи послышался довольный, звонкий смех сестры Вадима:
*«– Ой, мам, ну ты артистка! Смотри только, чтобы Вадим не просек, а то он со своей честностью всё дело испортит!»*
*«– Да что он просечет, теленок послушный? Я за сердце подержусь, поохаю, он мне сам под ноги упадет и всё подпишет. Главное, сиди на телефоне, как выдавлю из нее расписку или к нотариусу поедем, я тебе сразу маякну…»*
Ольга нажала на паузу.
На веранде стало так тихо, что было слышно, как на яблоне за стеклом чирикает наглая синица.
Вадим стоял с открытым ртом, его руки безвольно повисли вдоль туловища. Цвет его лица сменился с багрового на землисто-серый. Он медленно перевел взгляд с телефона на мать, которая застыла в кресле с выпученными глазами, судорожно сжимая в кулаке пуховый платок.
– Мама? – выдавил из себя муж, и в его голосе прозвучала такая растерянность, будто мир вокруг него только что раскололся пополам. – Это… это ты говорила? Ты про меня сказала «дурачок» и «теленок»?
Свекровь судорожно сглотнула слюну, ее краска сошла, оставив на скулах некрасивые белые пятна. Она попыталась выпрямиться, натянуть на лицо маску оскорбленного достоинства, но голос подвел ее, сорвавшись на визгливые, дребезжащие ноты:
– Это монтаж! Сейчас любые программы есть, можно любой голос подделать, молодежь в этих компьютерах что угодно состряпает! Вадик, ты матери родной не веришь? Ты этой чужой девке веришь, которая нас рассорить хочет?!
– Мама, твой номер определился в восемь утра, длительность звонка семь минут сорок секунд, – спокойно перебила ее Ольга, пряча телефон обратно в карман. – И запись делала программа, которая фиксирует входящие вызовы без всякого интернета. Если хочешь, я могу прямо сейчас отправить этот файл в наш общий семейный чат, где сидят твои сестры, племянники и соседи по городской лестничной клетке. Пусть послушают, как ловко ты распределяешь чужие миллионы между приступами смертельной болезни.
– Ты не посмеешь, дрянь такая! – свекровь вскочила с кресла с такой поразительной ловкостью и прытью, которой позавидовал бы любой здоровый человек в тридцать лет. – Ты подслушивала частный разговор! Это незаконно! Я на тебя заявление в полицию напишу!
– Пишите, – Ольга сделала шаг в сторону прихожей и распахнула массивную дубовую дверь. – Заодно объясните участковому, как вы пытались путем вымогательства и мошеннических действий завладеть чужим имуществом стоимостью в несколько миллионов рублей. Я думаю, следователю эта запись тоже очень понравится.
Свекровь задохнулась от ярости, но в ее глазах мелькнул первобытный, животный страх. Она прекрасно понимала, что шутки кончились. Никакого позора перед родственниками и полицией ее репутация благочестивой пенсионерки не выдержит.
– Вадим, скажи ей! – взмолилась она, вцепившись в рукав сына. – Она же меня выгоняет! Родную мать на улицу выставляет, как собаку!
Вадим резко, с силой выдернул свою руку из ее цепких пальцев. Казалось, он только сейчас разглядел морщины на лице матери, в которых не осталось ничего, кроме холодной, расчетливой злобы.
– Хватит, мама, – глухо, почти шепотом произнес он, глядя куда-то в половицы. – Хватит позориться. Собирай свои вещи.
– Что?! Ты с ней заодно?! – взвизгнула свекровь, всплеснув руками. – Да я тебя растила, ночей не спала, лучшие куски отдавала, а ты за юбку чужую спрятался?! Да чтоб вы подавились этой дачей! Чтоб вам пусто здесь было!
Она не стала больше медлить. Скинув пуховый платок прямо на пол, женщина устремилась в маленькую спальню на первом этаже. Оттуда донеслись звуки открываемых шкафов, стук пластиковых вешалок и яростное шуршание дорожных сумок. Ни о каком сердечном приступе больше никто не вспоминал. Свекровь двигалась с энергией урагана, за десять минут утрамбовав свои платья, банки с домашним вареньем, припрятанные отрезы льняной ткани и даже новые махровые полотенца, которые Ольга покупала для гостей.
Когда две пузатые сумки были выволочены на гравийную дорожку у крыльца, свекровь вызвала местное такси, нервно выкрикивая диспетчеру название переулка.
Ольга стояла на террасе, держа в руках связку запасных ключей от дома и калитки, которые раньше висели на гвоздике у входа.
– Ключи положите на перила, – ровным тоном напомнила она, не спускаясь вниз.
Свекровь с ненавистью швырнула металлическое кольцо с ключами прямо под ноги Ольге. Связка с сухим звоном ударилась о крашеную сосновую доску.
– Подавись, собственница несчастная! – выплюнула она, подхватывая тяжелые сумки и направляясь к калитке с прытью заправского грузчика. – Не видать вам счастья на этой земле, запомни мои слова! А ты, сынок, больше ко мне на порог не показывайся, нет у меня больше сына!
Старенькая серая иномарка такси притормозила у ворот, подняв небольшое облако дорожной пыли. Свекровь с грохотом захлопнула за собой багажник, юркнула на заднее сиденье и отвернулась к затемненному стеклу. Машина тронулась, увозя несостоявшуюся хозяйку загородного имения обратно в ее городскую квартиру.
На участке воцарилась непривычная, прозрачная тишина, нарушаемая только легким шелестом листвы и далеким лаем соседской собаки.
Вадим стоял посреди веранды, глядя на пятно от пролитого валокордина на полу. Он достал из кармана тряпку, опустился на колени и принялся молча, с остервенением оттирать въевшиеся темные капли, пытаясь уничтожить даже запах разыгранного спектакля.
Ольга подошла к столу, собрала свои документы, аккуратно убрала выписку на дачу в кожаную папку и закрыла замок на сумке. Затем подошла к окну и распахнула обе створки настежь. Прохладный сентябрьский ветер ворвался на веранду, выдувая тяжелый лекарственный дух и принося с собой чистый, сладковатый аромат спелых яблок из ее собственного сада.
– Обед в холодильнике, суп разогрей сам, – не оборачиваясь к мужу, спокойно сказала Ольга. – А замки на калитке и в доме мы завтра заменим на новые, мастер приедет к десяти утра.
Если бы муж после всего услышанного всё равно потребовал уступить матери ради мнимого мира в семье, стоило бы продолжать жить с таким человеком?
