Ирина Павловна позвонила в дверь в половине седьмого, хотя договаривались на семь, и Катя открыла ей в фартуке, с прихваткой в руке. Свекровь окинула взглядом прихожую, задержалась на кроссовках невестки, брошенных у порога, и протянула пакет сыну, глядя мимо Кати.
– Андрюша, это тебе опята, сама закрывала. Ты же у меня их любишь, а тут тебе кто такое сделает.
Андрей забрал пакет, чмокнул мать в щеку и оглянулся на жену с той виноватой улыбкой, которую Катя за шесть лет выучила наизусть. Эта улыбка всегда просила об одном и том же: потерпи один вечер, ну что тебе стоит.
В духовке доходила утка с яблоками, которую Катя мариновала со вчерашнего вечера и ради которой перенесла планерку и ушла с работы на два часа раньше. Ирина Павловна прошла на кухню первой и села во главе стола, на место сына, расправив салфетку на коленях.
– Садись, Андрюша, рядом с мамой. Катерина, ты сегодня хоть дома была или опять до ночи в своих закупках?
– Отпросилась, – ответила Катя от плиты.
– Надо же, какой праздник. А то я звоню, Андрюша один сидит, пельмени варит.
Пока Катя нарезала хлеб, свекровь уже вовсю рассказывала, как удачно все устроилось у сына после свадьбы.
– Я соседке так и говорю: мой Андрей в тридцать пять лет все имеет. Квартира своя, машина своя, клиенты в очередь стоят, кондиционеры эти всем подавай. А жена при нем в тепле, в чистоте, в шубке. Ее Вадик до сих пор у матери на диване спит, а мой хозяин!
– Мам, ну хватит уже, – сказал Андрей и покраснел ушами.
– А что хватит? Я сыном горжусь, мне нельзя?
Катя вынесла утку на большом овальном блюде, держа его через полотенце обеими руками. Кожа на птице лопнула и блестела, яблоки по краям подрумянились, и даже Андрей перестал жевать огурец и присвистнул. Катя поставила блюдо в центр стола и взяла нож, чтобы разделать утку при гостье, как когда-то делала ее собственная мать.
Ирина Павловна посмотрела на утку, потом на Катю, и уголок ее рта медленно пополз вверх.
– Тебе просто повезло выйти за моего сына, – сказала она и промокнула губы салфеткой. – С таким мужем можно вообще ни о чем не беспокоиться. Сиди себе, уточек запекай.
Андрей хмыкнул в тарелку, вроде как в шутку, и потянулся за бутылкой вина. Катя положила нож на край блюда так осторожно, что он даже не звякнул.
Она сняла фартук через голову и села рядом с мужем, плотно, плечом к плечу, как садятся для общей фотографии. Ирина Павловна уже накладывала себе салат и на невестку не смотрела.
– Ирина Павловна, а вы знаете, кто последние три года оплачивает в этой семье большую часть расходов?
Андрей нахмурился и поставил бокал на стол, так и не донеся его до рта. Свекровь пожала плечами и ответила тем ленивым тоном, каким обсуждают цены на картошку.
– Знаю, конечно. Андрей с восемнадцати лет сам себя кормит, он всегда был ответственным мужчиной. Отец нас бросил, так он мне с первой зарплаты сапоги купил, зимние, на натуральном меху. Наверняка и тут все сам тянет и не жалуется, не то что некоторые.
– Наверняка, – повторила Катя.
– Кать, – Андрей положил ладонь ей на колено под столом и сжал. – Давай не сегодня, а?
Катя взяла его руку за запястье и вернула ему на колено, как возвращают вещь, которую взяли без спроса.
– А когда, Андрюш? Твоя мама шесть лет за этим столом объясняет мне, как мне повезло. Можно я один раз тоже что-нибудь объясню?
Ирина Павловна наконец оторвалась от салата и положила ложку прямо на скатерть, мимо тарелки.
– Это что сейчас такое было? Ты мне претензии выставляешь? В доме моего сына?
– В нашем доме, – сказала Катя. – Ипотека оформлена на двоих, можете в договоре посмотреть.
– Андрей, ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Андрей слышал, но смотрел в утку и молчал. Катя встала, вышла в коридор и через минуту вернулась с синей пластиковой папкой на кнопке.
Эту папку она собирала весь обед: справка о доходах, копия паспорта, выписки по счетам и анкета на потребительский кредит, которую завтра к девяти нужно было отнести в банк. Кредит на четыреста тысяч просил Андрей, он целый месяц показывал ей по вечерам ссылки на вакуумный насос, на станцию для заправки фреона, на какой-то итальянский набор инструментов и клялся, что за полгода все отобьет на заказах. Андрей увидел папку и сразу выпрямился, отодвинув тарелку.
– Ты зачем ее притащила?
– Затем, что твоя мама любит поговорить про деньги. Я тоже люблю.
Катя щелкнула кнопкой, вытащила график платежей и положила его прямо в тарелку мужа, поверх недоеденного салата.
– Смотри. Платеж пятьдесят две тысячи. С тех пор как меня поставили начальником отдела, я вношу тридцать четыре, ты восемнадцать. Это я не придумала, вот переводы по месяцам, я распечатала все с марта двадцать третьего года.
– Я знаю, сколько я вношу! – огрызнулся Андрей и выдернул лист из салата.
– Ты знаешь, а мама не знает. Пусть послушает. Коробка передач на твоей машине, девяносто шесть тысяч, этой весной. Кто платил?
Андрей молчал и вытирал майонез с листа салфеткой, хотя лист уже был испорчен насквозь.
– Кто платил, Андрей, я тебя спрашиваю?
– Ты, – выдавил он. – Довольна?
– Резина зимняя, двадцать две тысячи. Страховка, техобслуживание, штраф твой за парковку у торгового центра, который пришел мне на почту. Ты на этой машине по заказам ездишь, я с нее за три года ни рубля не видела, и я молчала! Слышите, Ирина Павловна? Я молчала! А теперь сижу у себя на кухне и слушаю, что мне повезло!
Голос у Кати сорвался на последнем слове, и она сама вздрогнула от того, как громко это вышло.
– Деньгами попрекает, – сказала свекровь в сторону сына, будто Кати рядом не было. – Вот до чего дожили, Андрюша. Жена мужу чеки под нос сует.
По шее Ирины Павловны от воротника поползли красные пятна. Она дернула папку к себе, глянула на верхний лист и тут же отшвырнула ее ладонью, так что папка проехала по скатерти и сбила соусник с брусничным соусом. Соусник покатился к краю, Катя не успела его поймать, и он грохнулся на плитку, разлетевшись на куски вместе со всем содержимым.
– Ой, да подумаешь! – свекровь вскинула обе руки. – Ты еще посчитай, сколько я у вас посуды перебила! В каждой семье бывают разные периоды, Катерина! То муж больше приносит, то жена, то оба без копейки сидят. Нормальные люди не садятся с калькулятором и не считают, кто кому сколько должен!
Катя посмотрела на красную лужу у своих тапок, на осколки с синим ободком, и неожиданно для себя рассмеялась, коротко и зло.
– Согласна. Вот тут я с вами полностью согласна, Ирина Павловна. Только почему-то считали всегда вы. Помните день рождения Андрея на даче, позапрошлым летом? Вы при всех, при тете Люде, при соседях с участка, сказали, что я содержанка и сижу у него на шее, ножки свесила.
– Не было такого!
– Было! – Катя ударила ладонью по столу, и вилки подпрыгнули в тарелках. – Было! А в машине, когда Андрей вас домой вез, а я сзади лежала и вы думали, что я сплю? Вы ему сказали, чтобы искал себе жену посговорчивее, пока молодой и пока детей нет. Я не спала! Я лежала на заднем сиденье и слушала, как вы моему мужу другую жену подбираете!
– Ты подслушивала? – Ирина Павловна повернулась к сыну. – Андрюша, ты слышишь? Она еще и подслушивала!
– Я в одной машине с вами ехала! Мне что, уши надо было заткнуть?!
Андрей вскочил так резко, что стул отъехал назад и ударился о холодильник, с дверцы посыпались магниты.
– Мама, хватит! Обе хватит, я прошу вас!
Ирина Павловна развернулась к сыну всем телом и вцепилась ему в рукав рубашки.
– Обе? Ты меня с ней на одну доску ставишь? Андрюша, я же за тебя переживаю, я всю жизнь за тебя переживаю! Ты после свадьбы стал сам не свой. Слова без нее не скажешь, на дачу без нее не приедешь, в отпуск куда она скажет, туда и едешь. Ты от нее зависишь, как маленький! Мужик должен сам решать, а не перед женой по бумажкам отчитываться!
Андрей выдернул рукав из ее пальцев и схватил со стола раскрытую папку. Анкета выскользнула из нее и легла прямо на брусничное пятно, впитывая красное нижним углом.
– Да, завишу, мама! – заорал он. – Хочешь знать, насколько? Вот! – Он ткнул в анкету пальцем с такой силой, что ноготь прорвал бумагу. – Четыреста тысяч на Катю, она завтра их оформляет! Потому что я ее попросил! Потому что у меня по картам долг, мне его закрыть нечем, и мне уже неделю звонят с незнакомых номеров! Вот как я, по-твоему, все сам тяну!
Ирина Павловна села мимо середины стула и едва не съехала на пол, в последний момент ухватившись за край стола. Рот у нее остался приоткрытым, а рука с салфеткой так и застыла на полпути к лицу.
Катя смотрела на анкету, на графу «Цель кредита», где сама вчера аккуратным почерком вписала: приобретение профессионального оборудования. Ручка, которой она собиралась завтра подписывать документы, все еще торчала из кармашка папки. Катя вытащила ее и положила на стол рядом с остывающей уткой, которую так никто и не попробовал.
– Какие карты, Андрей? – спросила она тихо.
***
Андрей стоял посреди кухни с папкой в руке и смотрел на брусничную лужу под ногами так внимательно, будто там лежал ответ. Ирина Павловна первой пришла в себя, выпрямилась на стуле и одернула кофту.
– Ну карты и карты, – сказала она. – Сейчас у всех карты, весь подъезд в этих картах живет.
– Я не вас спрашиваю, – Катя даже не повернула головы. – Андрей, сколько?
– Кать, ну что ты при маме начинаешь…
– Сколько, я спрашиваю?!
Андрей бросил папку на подоконник, сунул руки в карманы и тут же вытащил их обратно, потому что в карманах ничего не было.
– Ну, около четырехсот. Чуть больше. Там проценты набежали, я сам точно не помню.
– А насос? – Катя кивнула на анкету, которая уже промокла красным почти до половины. – Станция твоя итальянская, ссылки, которые ты мне месяц под нос совал? Это что было?
– Насос я потом куплю, когда закрою, – буркнул он. – Я хотел сначала закрыть, а потом уже нормально все сделать.
Катя медленно встала, обошла осколки и остановилась прямо перед мужем, так близко, что ему пришлось отступить к холодильнику.
– Ты мне хоть собирался сказать? До того, как я завтра в девять сяду в банке и распишусь на четыреста тысяч на пять лет? Или я бы так и платила за насос, которого нет?
Андрей открыл было рот, потом посмотрел на мать и отвел глаза к плите. Ирина Павловна поднялась со стула, опираясь о стол обеими ладонями, и голос у нее снова окреп.
– Да что ты к нему прицепилась, как следователь! Мужчина иногда ошибается, это жизнь, Катерина! Мой покойный… ну, не покойный, неважно, тоже ошибался, и я терпела, и ничего, сына вырастила. Хорошая жена мужа поддерживает в трудную минуту, а не устраивает допрос при матери! Он сам тебе признался, ты видела, ему стыдно, а ты добиваешь!
– Он признался вам, – сказала Катя. – Чтобы вы от него отстали. Мне он месяц рассказывал про вакуумный насос.
Она подняла со стола мокрую анкету двумя пальцами, подержала ее перед глазами свекрови, чтобы та хорошо разглядела красное пятно, и разорвала пополам. Потом сложила половинки и разорвала еще раз, а клочки бросила в ведро под раковиной, прямо на картофельные очистки.
– Ты что творишь, ненормальная?! – ахнула Ирина Павловна.
– Отказываюсь от кредита, – Катя захлопнула папку и щелкнула кнопкой. – Никакого нового кредита не будет, пока ты, Андрей, не положишь передо мной все свои долги. Все до копейки, с банками, с датами, с процентами. И план, как ты их будешь гасить. Сам напишешь, я за тебя считать не собираюсь.
– Кать…
– Я не закончила! – она подняла руку, и Андрей замолчал. – С этого месяца мы садимся и договариваемся, кто сколько кладет на общее: ипотека, коммуналка, еда, садик потом, если будет. Каждый вносит свою сумму, и все. А твои карты, твоя машина, твои подарки маме в рассрочку, это теперь твое. Мои кремы и мои туфли, это мое. Я тебе больше ни одной коробки передач оплачивать не буду!
Андрей покраснел так густо, что у него налились даже веки. Он отлепился от холодильника, схватил со стола свой бокал и залпом допил вино, хотя оно давно согрелось.
– Ты меня сейчас при матери опустила, ты это понимаешь? – голос у него сел и пошел вверх. – Ты могла мне все это сказать вдвоем, вечером, нормально! Нет, тебе обязательно надо было с бумажками, при маме, чтобы она видела, какой я никчемный!
– А ты сколько лет давал ей при мне рассказывать, какая никчемная я? – Катя заговорила тихо, и от этого Андрей замолчал быстрее, чем от крика. – На даче при тете Люде ты сидел и ел шашлык. В машине ты вел и кивал. Сегодня ты хмыкнул в тарелку, я слышала, как ты хмыкнул. Тебе удобно было, Андрюша. Мама думает, что ты всех кормишь, я плачу и помалкиваю, все довольны.
Ирина Павловна резко отодвинула стул, и ножка проскрежетала по плитке, наехав на осколок.
– Все, хватит, я это слушать не обязана. – Она сорвала с колен салфетку и швырнула ее на утку. – Андрей, я тебе одно скажу, как мать. Тебе нужна жена, которая умеет уважать мужчину. Которая не бегает с калькулятором и не рвет документы у тебя перед носом. Собирайся, отвезешь меня, я с ней под одной крышей ни минуты больше не останусь.
Андрей посмотрел на мать, потом на тарелку с испорченным графиком, потом на Катю, которая стояла у раковины с папкой, прижатой к груди. Он сел обратно на стул, поднял с пола магнит с видом Анапы и долго прилаживал его на дверцу холодильника.
– Мам, я тебя не повезу, – сказал он, не оборачиваясь. – Я тебе такси вызову.
– Что?
– Такси, говорю, вызову. И ты, пожалуйста, в наши деньги больше не лезь. Мы сами разберемся, кто сколько платит, без тебя.
Ирина Павловна стояла с открытым ртом секунды три, потом схватила со спинки стула сумку и пошла в прихожую, громко стуча каблуками, хотя была в чужих тапках. В коридоре что-то зашуршало, и она вернулась на кухню с пакетом, в котором брякнула банка.
– Опята я заберу, – объявила она, глядя на сына. – Раз ты у нас теперь самостоятельный, сам себе закроешь.
– Забирай, мам, – устало ответил Андрей и полез в телефон за такси.
Катя прыснула, коротко и некстати, и тут же прижала ладонь ко рту. Ирина Павловна посмотрела на нее с такой ненавистью, что могла бы, кажется, прожечь папку насквозь, развернулась и ушла обуваться. Через минуту хлопнула входная дверь, и в прихожей с крючка упал Катин шарф.
Андрей вышел к двери, поднял шарф и зачем-то повесил его обратно, ровно, за петельку. На кухню он вернулся медленно и остановился в проеме, глядя, как Катя достает из-под ванной совок и веник.
– Дай я, – сказал он.
– Сама.
– Кать, дай, говорю. Ты в тапках, порежешься.
Она молча сунула ему совок, а сама села на корточки и стала собирать крупные осколки руками, по одному, складывая их в ладонь. Андрей держал совок, а Катя сметала в него красную от соуса крошку. Работали они молча, пока Андрей не заговорил, глядя в совок.
– Ты что, правда хочешь вот так? Каждый свое, как соседи по общаге? Ты мне еще чеки за хлеб начнешь присылать?
– Если ты хлеб в кредит возьмешь, начну.
– Я серьезно спрашиваю!
– И я серьезно, Андрей! – Катя встала, выбросила осколки в ведро поверх разорванной анкеты и вытерла руку о джинсы. – Я с тобой жить хочу, понимаешь ты или нет? Семью хочу, ребенка хотела в следующем году, ремонт в маленькой комнате. Я только платить за твое вранье больше не хочу. И сидеть за своим же столом и оправдываться перед твоей мамой, что у меня есть своя зарплата, тоже не хочу. Вот и все, что я хочу. Это много?
Андрей вытряхнул совок в ведро, постучал им о край и долго не поднимал головы.
– Я думал, закрою потихоньку, – сказал он наконец. – Сначала одну, потом вторую. А потом проценты, а потом машина встала, а потом ты еще эту коробку оплатила, и мне так стыдно стало, что я вообще перестал в приложение заходить.
– Ты бы мне сказал, Андрюш. Хотя бы раз.
– Ну вот сказал, – он криво усмехнулся. – Маме, правда.
Катя ничего не ответила. Она сняла салфетку свекрови с утки, отрезала от бока большой кусок, положила на тарелку и поставила перед мужем. Сама ушла в комнату и закрыла дверь, а он так и ел утку холодной, стоя у подоконника, руками, отрывая мясо от кости.
На следующий вечер Катя задержалась на работе до восьми и ехала домой с тяжелой головой, готовая к тому, что Андрей будет дуться, смотреть сериал в наушниках и делать вид, что вчерашнего ужина не было. Свет на кухне горел, а сам Андрей сидел за столом, где еще вчера стояла утка, и перед ним лежала стопка листов, придавленная его телефоном.
– Иди сюда, – сказал он, когда она остановилась в дверях с пакетом молока. – Только разденься сначала, тут долго.
Катя поставила молоко в холодильник и села напротив, не снимая куртки. Андрей подвинул к ней листы: выписки из трех банков, распечатанные прямо в отделении, со штампами, и сверху лист из ее старого рабочего ежедневника, разлинованный от руки под линейку. В таблице были столбики: банк, сколько должен, процент, минимальный платеж, до какого числа. Внизу Андрей посчитал итог, зачеркнул, посчитал еще раз и обвел ручкой: четыреста двадцать семь тысяч.
– Я по месяцам расписал, – он ткнул пальцем в нижнюю часть листа. – Если я беру еще два объекта в неделю по выходным, Серега давно зовет, то эту карту закрываю к февралю, а эти две к сентябрю. Насос не покупаю, работаю со старым.
Катя взяла таблицу, поднесла ближе к лампе и стала читать, водя пальцем по строчкам. Андрей сидел напротив и крутил телефон на столе, как волчок, пока она не прижала телефон ладонью.
– Тут не все, – сказала она.
– Как не все? Я все выписал, Кать, вот три банка, вот…
– Рассрочка на посудомойку для мамы где? Пятьдесят восемь тысяч, на год. Она мне в мае хвасталась, что сын ей посудомойку подарил, а у самой ручки пачкаются.
Андрей перестал крутить телефон и уставился на нее.
– А Семену ты за перфоратор вернул? Ты у него весной брал тридцать, я переписку видела, когда ты мне свой телефон дал фотки скинуть.
– Не вернул, – признался он. – Двенадцать вернул. Восемнадцать осталось.
Катя вытащила из папки, которая так и лежала на подоконнике, ручку, положила ее на таблицу и подвинула мужу.
– Допиши. Вот теперь, когда все, можно и про дальше разговаривать. Про ремонт там, про маленькую комнату. Про то, сколько ты кладешь на общее, а сколько я.
Андрей взял ручку, дописал две строчки внизу таблицы мелким, неровным почерком и снова пересчитал итог прямо на полях. Потом он молча обошел стол, сел рядом с Катей на соседний стул, плечом к плечу, разблокировал телефон и открыл банковское приложение, в которое не заходил с весны.
