Два моих чемодана и школьный ранец первоклассницы Сони стояли в пыльном углу возле мусоропровода, прямо напротив створки грузового лифта. Сверху на молнию большого чемодана кто-то небрежно бросил пластиковую корзину: оттуда торчали банные полотенца, Сонин махровый халат с вышитым зайцем и детский градусник в футляре.
Входная дверь была распахнута настежь.
Из глубины квартиры пахло чистящим средством для стекол и дешевым вишневым табаком. Тамара Ивановна стояла посреди прихожей в своем неизменном трикотажном жилете горчичного цвета, сжимая в руках синюю поролоновую губку. Она с нажимом терла зеркальную дверцу встроенного шкафа, сдувая со лба седую прядь.
— Пылищу развели, дышать нечем, — бросила она, даже не обернувшись на звук моих шагов. — Сразу видно, неделями тряпку в руки не брала. У хорошей хозяйки стекло блестит, а тут разводы с палец толщиной.
Я не сделала шага в коридор. Остановилась на коврике, чувствуя, как под пальто давит ремень рабочей сумки. После суточной смены в приемном покое поликлиники гудели колени.
— Тамара Ивановна, что вещи делают на лестнице?
Она аккуратно сполоснула губку в эмалированном ведре, стоявшем прямо на ламинате, отжала ее и только потом повернула ко мне сухое, строгое лицо.
— Вещи собраны. По описи, лишнего не взяли. Постельное твое в желтых сумках, обувь в коробках.
— Я задала вопрос.
— А ты тон сбавь, Надя, — свекровь поджала тонкие губы. — Не на приеме у начальника станции. Рома! Выйди сюда, жена твоя явилась.
Из кухни медленно, шаркая домашними шлепанцами по коридору, вышел Роман. В руке он держал полулитровую кружку с мутным пенным пивом. На серой футболке темнело жирное пятно от жареных сухариков. Глаза мужа скользнули по моему лицу и тут же уставились в пол, на плинтус.
— Рома, почему Сонин ранец лежит у мусоропровода? — спросила я тихо.
Муж шумно глотнул из кружки, почесал затылок свободной рукой и посмотрел на мать.
— Ну а куда его? — пробормотал он, глядя куда-то в сторону электрощитка. — В комнате коробки сейчас. Мы вещи разбираем.
— Чьи вещи?
— Славика с Лерой, — отрезала Тамара Ивановна, решительно загораживая проход в гостиную широкой спиной. — Славику двадцать три года. Парень на ноги пытается встать, дело свое открыть в интернете. А им с Лерочкой в нашей однушке не развернуться. Там диван скрипит, соседи за стенкой кашляют, вдохновения никакого. Им воздух нужен, пространство.
— Какое дело? — я перевела взгляд на мужа. — Он за прошлый год три работы сменил. С последней его выгнали за недостачу.
— Не смей наговаривать на парня! — свекровь с размаху шлепнула мокрой тряпкой по тумбочке для обуви. Брызги полетели мне на подол форменного плаща. — Подставили его там! Завистники кругом. А вы с Ромой три года в этих хоромах шикуете. Две комнаты на троих! Кучеряво живете, Надежда.
— Это квартира нашей семьи, — сказала я.
— Семьи? — Тамара Ивановна ядовито усмехнулась, оглядывая меня с головы до пят. — Семья — это когда кровь за кровь держатся. А не когда чужому дяде на Севере по тридцать тысяч каждый месяц отстегивают. Мы тут с Ромой вчера сели, посчитали на трезвую голову. За три года миллион с лишним в трубу улетел! Какому-то дедушкиному сослуживцу в карман. Это по-твоему хозяйский подход?
Роман снова отпил из кружки. Пена осела на его верхней губе.
— Рома, ты ничего мне сказать не хочешь? — спросила я, глядя прямо ему в переносицу.
— Надь, ну ты сама посуди, — начал он заученным, вялым тоном, продолжая изучать узор на линолеуме у своих ног. — Мать права. Славику сейчас тяжело. Коллекторы эти еще названивают… Ему пересидеть надо. А у твоей тетки в поселке целый дом пустой стоит. Печку истопить не сложно, автобус до города каждые сорок минут ходит. До поликлиники доедешь, ничего с тобой не сделается.
— А Соня? Ей в школу через три остановки.
— Переведете в поселковую, — отмахнулась Тамара Ивановна. — Не барыня. До четвертого класса программы везде одинаковые, в деревнях даже воздух чище. Хватит сопли на кулак наматывать. Мы вчера с хозяином квартиры всё порешали.
Я медленно опустила руку в карман плаща. Пальцы нащупали тяжелую связку. На ней тихо звякнул старый латунный брелок — крошечный железнодорожный семафор с потускневшим красным стеклышком, который дедушка подарил мне, когда мне исполнилось десять лет.
— С каким еще хозяином?
— С Михаилом Петровичем твоим северным, — победоносно объявила свекровь, расправляя плечи. — Нашли мы в твоем комоде старый договор найма. Рома позвонил по номеру, который там на обороте карандашом был черкнут. Мужчина строгий, солидный. Мы ему объяснили ситуацию по-родственному. Рома вчера лично перевел задаток за три месяца вперед — сто пятьдесят тысяч рублей! Так что договор найма теперь переоформлен на меня. Слышишь, Надя? Законно! Документы почтой вышлют. Так что тут будет жить мой младший сынок, а вы с Сонькой собирайтесь к тетке!
Глава 2. Хозяйка в чужой футболке
Из дальней спальни, где еще вчера спала моя дочь, донеслись глухие удары басов. Там играла однообразная клубная музыка. Скрипнула дверь, и в коридор шаркающей походкой вышел Вячеслав. В зубах он держал незажженную сигарету, а в руках вертел беспроводной геймпад.
— О, медицина приехала, — осклабился деверь, окинув меня мутным взглядом. — Здорово, Надюха. Слушай, а где переходник на три гнезда от твоего утюга? Мы комп воткнуть не можем, провод не дотягивается.
— Славик, не дыми в прихожей, — ласково, совершенно другим голосом протянула Тамара Ивановна. — На балкон выйди, мальчик мой. Надя уже уходит.
Следом за Славиком из детской появилась Лера. На вид ей было не больше двадцати одного: узкие плечи, нарощенные длинные ресницы, телефон в чехле со стразами. На ней была надета серая трикотажная футболка с принтом совы — моя футболка, которую я покупала в прошлом году на распродаже и носила только дома, когда от усталости ломило поясницу. Футболка висела на тонкой фигуре девицы мешком, вырез сполз на плечо.
— Привет, — бросила Лера, жуя жвачку и глядя в экран телефона. — Женщина, а вы ковер из детской заберете? Он весь в каких-то мишках, мне под интерьер не катит. Мы обои уже содрали наполовину, там Славик фотообои с тачками наклеит.
Я сделала два шага вперед. Перешагнула порог.
— Что вы сделали?
— Обои сняли, — спокойно повторила Лера, надув розовый пузырь. — Они детские были, розовые. Нам с Славиком спать в комнате первоклашки как-то не по кайфу, согласитесь. Мы там нормальный угол сделаем. Компьютерный стол поставим, кальян.
— Сними мою футболку, — сказала я очень тихо.
Лера поперхнулась жвачкой, переглянулась со Славиком и фыркнула:
— Чего? Она в шкафу валялась на полке. Мне переодеться не во что было, вещи еще в сумках.
— Сними. Мою. Вещь.
— Надя, ты с ума сошла? — вмешалась свекровь, делая шаг ко мне и выставляя вперед локоть. — Девчонка вещи таскала, вспотела! Жалко тряпки старой? Совсем от злобы ослепла? Люди новую жизнь начинают, поддержать надо по-семейному, а ты за майку копеечную цепляешься!
— Рома, — я посмотрела на мужа. Он все так же стоял у косяка кухни, опустив голову. Кружка в его руках мелко подрагивала. — Ты позволил им ободрать стены в комнате твоей дочери?
— Надь… ну они же ремонт сделают, — пробормотал муж, глядя в угол плинтуса. — Славик сказал, сам все зашпаклюет. Чего ты кипятишься сразу? Мама говорит, надо по-человечески.
— По-человечески? — я перевела взгляд на развороченную прихожую.
В углу сиротливо стояли Сонины зимние сапожки, на которые Тамара Ивановна поставила грязное ведро с тряпкой. На зеркале шкафа красовались серые разводы. Из детской тянуло пылью оторванного гипсокартона и сладковатым дымом электронной сигареты.
— Да, по-человечески! — Тамара Ивановна повысила голос, в ее тоне зазвенели визгливые, уверенные нотки. — Рома три года горбатился на кондиционерах и платил за эти стены чужому дяде, пока ты молчала! Семья должна помогать младшим встать на ноги, а не грести под себя! Славик запутался, да! Связался с плохой компанией, долгов нахватал на триста тысяч. Если он сейчас у меня на глазах не будет, если у него своего угла не появится — его посадят, понимаешь ты своей головой упрямой? Или в канаве найдут! А ты сидишь на двух комнатах и морду воротишь!
Она замолчала, тяжело дыша. В прихожей повисла духота. Славик щелкал кнопками геймпада, не глядя ни на кого. Лера продолжала листать ленту коротких видео, из динамика доносилась дурацкая мелодия.
— Значит, Славика посадят, если он не поживет в квартире моей дочери? — спросила я.
— Да! — отрезала свекровь. — Потому что я мать! И я своих детей не бросаю, в отличие от некоторых. Рома меня поддержал. Он деньги перевел. Сто пятьдесят тысяч со своего счета снял, которые мы с ним на черную пятницу копили! Так что по закону мы имеем полное право занять эту площадь. Срок пошел со вчерашнего дня. Хозяин подтвердил перевод.
— Он подтвердил? — переспросила я.
— Подтвердил! — свекровь победно вскинула подбородок. — Сказал: деньги дошли, живите на здоровье, договор почтой пришлю. Так что забирай свои манатки у лифта, бери ребенка и езжай в поселок. Ключи на тумбочку положи.
Глава 3. Цена проверки
Я медленно сняла плащ. Повесила его не на крючок, который уже был занят засаленной кожаной курткой Славика, а перекинула через руку.
Три года назад, когда дедушка оставил мне эту двухкомнатную квартиру на проспекте Металлургов, моя крестная, Анна Степановна, сказала мне за чашкой цикория:
«Надька, мужика квартирой не искушай. Роман твой парень неплохой, но мать из него веревки вьет. Скажи, что снимаешь задешево у дедова знакомого. Посмотри, как жить будете. Будет вкладываться наравне — откроешься. Сядет на шею — выставишь без дележки».
Я послушала крестную. И это была моя ошибка. Тяжелая, глупая ошибка взрослой тридцатилетней женщины, которая вместо того, чтобы расставить границы открыто, устроила тайную проверку. Я сама придумала «Михаила Петровича с Севера». Сама напечатала липовый бланк договора найма, который бросила в нижний ящик комода. И номер телефона на обороте написала свой — второй, запасной, на старой сим-карте, которая стояла в моем старом планшете.
Каждый месяц Роман отдавал мне двенадцать с половиной тысяч рублей — ровно половину от выдуманной мной «аренды». Я не тратила из этих денег ни копейки. Все до единого рубля я переводила на пополняемый детский вклад на имя Софьи в государственном банке, чтобы к ее совершеннолетию накопилась сумма на учебу.
Я молчала три года. Терпела, когда свекровь по выходным без спроса открывала холодильник и забирала сыр и масло со словами: «Вам чужой дядя скидку делает, а нам пенсию задерживают». Терпела, когда Роман вздыхал, что тяжело тянуть аренду, но наотрез отказывался брать дополнительные заказы по вечерам.
Я сама вырастила эту наглость своей мягкотелостью.
— Покажи чек, — сказала я свекрови, проходя на кухню.
— Чего тебе показывать? — Тамара Ивановна пошла за мной следом, тяжело топая растоптанными домашними тапочками. — Не веришь? Рома, покажи ей телефон! Пусть подавится своим недоверием.
Роман нехотя полез в карман спортивных штанов. Достал смартфон с треснутым защитным стеклом, потыкал пальцем и сунул мне под нос светящийся экран.
В приложении онлайн-банка красовалась зеленая плашка:
«Перевод клиенту банка: Надежда Павловна К. Сумма: 150 000 рублей. Сообщение получателю: Безвозвратная компенсация за ремонт и проживание за Тамару Ковалёву».
Я посмотрела на строку получателя. Роман, отправляя деньги через систему быстрых платежей по номеру телефона с того самого бланка, даже не посмотрел на инициалы. Он просто нажал зеленую кнопку, потому что над ним стояла мать и командовала: «Жми быстрее, пока старик не передумал!».
— Ну что, съела? — победоносно спросила свекровь, сложив руки на животе. — Сто пятьдесят тысяч! Мои похоронные, между прочим! Я их пять лет по копейке откладывала, во всем себе отказывала, чтобы сыночку угол обеспечить! Так что закон на нашей стороне. Освобождай помещение.
В этот момент в моей рабочей сумке коротко и сухо пиликнул телефон.
Я достала аппарат. На экране висело уведомление от банка: мой накопительный счет «Софья — целевой» был успешно пополнен на сумму 150 000 рублей.
Я опустила телефон обратно в карман.
— Рома, — обратилась я к мужу, который прислонился к холодильнику и судорожно крутил в пальцах пустую пивную кружку. — Ты правда решил, что твоя мать и твой брат важнее, чем то, где будет спать твоя дочь?
— Надя, ну чего ты драматизируешь? — пробормотал он, глядя куда-то в раковину, полную немытых тарелок из-под жареной колбасы. — В поселке дом теплый. Печку протопите. Летом там вообще раздолье, клубника пойдет… А нам со Славиком тут до работы ближе. Мне заказы брать удобнее, у меня склад через две улицы.
— Твоя дочь спит на диване, который Славик только что облил энергетиком, — сказала я ровным голосом.
— Мы почистим! — крикнула из коридора Лера. — Чо вы орете вообще? У меня голова раскалывается!
— Заткнись, Лера, — сказала я, не повышая голоса.
Девица поперхнулась воздухом и замолчала.
— Ты как с ней разговариваешь, хамка? — взвилась Тамара Ивановна. — Она будущая мать! Она Славика любит! А ты… сухарь бесчувственный! Всегда знала, что у тебя сердца нет. Одни клизмы в голове да инструкции больничные. Ключи отдавай, я сказала! Рома, забери у нее связку!
Роман сделал неловкое движение в мою сторону, протянул руку, но я посмотрела ему прямо в глаза — холодно и в упор. Муж замер, сглотнул слюну и снова опустил руку вдоль туловища, уставившись в линолеум.
— Не подходи, — произнесла я.
Я достала из рабочей сумки телефон, нашла контакт «Дядя Петя» и нажала вызов.
Глава 4. Выписка на столе
Гудок прошел всего один.
— Наденька, слушаю тебя, — отозвался в трубке густой, спокойный бас Петра Сергеевича. Полковник юстиции в отставке, родной брат моей покойной мамы и мой крестный никогда не задавал лишних вопросов.
— Дядя Петя, вы на дежурстве или дома?
— В гараже, резину перекидываю на служебной. А что случилось? Голос у тебя не тот.
— Поднимитесь ко мне, пожалуйста. Захватите ребят из нашей управляющей компании, которые замками занимаются. У нас в квартире посторонние лица портят имущество.
— Через пять минут буду, — коротко бросил крестный и отключился.
Тамара Ивановна презрительно фыркнула, подбоченившись:
— Кому это ты звонишь? Каким еще ребятам? Пугать меня вздумала? Мой двоюродный брат сорок лет в милиции отслужил, меня участковым не испугаешь! Я диспетчером в ЖЭКе двадцать лет отпахала, все ваши штучки знаю! У нас договор найма на руках!
— У вас нет договора найма, — ответила я.
Я подошла к обеденному столу, сдвинула в сторону банку с остатками майонеза и грязную вилку, оставленную Славиком. Расстегнула боковой карман сумки. Достала плотный прозрачный файл, в котором всегда носила оригиналы личных документов — привычка старшей медсестры, приученной к постоянным проверкам лицензий и сертификатов.
Я положила на стол свой паспорт. А поверх него — свежую, заказанную всего две недели назад через Госуслуги бумажную выписку из Единого государственного реестра недвижимости с синей гербовой печатью МФЦ.
— Читайте, — сказала я.
Тамара Ивановна нахмурилась, брезгливо подцепила край листа сухими пальцами, поднесла к самым глазам.
— Что это? Какая еще выписка?
— Читайте графу «Правообладатель», — повторила я.
В кухне стало очень тихо. Было слышно, как в холодильнике тихо гудит компрессор и как в коридоре Лера громко щелкает жвачкой. Роман медленно подошел к матери, заглянул через ее плечо в документ.
Глаза свекрови забегали по строчкам.
— «Вид права: собственность… Дата регистрации: семнадцатое мая две тысячи двадцатого года… Правообладатель: Ковалёва Надежда Павловна»… — прочитала она вслух сиплым, срывающимся шепотом. Бумага в ее руках мелко задрожала. — Это что за фальшивка? Какой еще двадцатый год? Вы же с Ромой в двадцать втором поженились!
— Именно, — сказала я. — Квартира досталась мне по наследству от дедушки за два года до нашего брака. Она принадлежит мне единолично. Ни Роман, ни тем более вы не имеете к этим метрам никакого отношения.
Роман дернулся, будто его ударили по лицу мокрым полотенцем. Кружка с пивом выскользнула из его расслабленных пальцев и с глухим стуком ударилась о край тумбы. Мутная жижа выплеснулась на его штаны и полилась на пол.
— Надь… — выдавил он, побелев. — Как это… дедушкина? А аренда? Мы же… я же платил каждый месяц…
— Твои деньги лежали на накопительном счете нашей дочери, — ответила я, глядя ему в лицо. — Я не взяла оттуда ни копейки. И они останутся Соне. А вот сто пятьдесят тысяч, которые твоя мать только что перевела по номеру «северного хозяина», упали на мой личный счет.
Тамара Ивановна медленно опустила лист на стол. Ее лицо, еще минуту назад багровое от крика, стало землисто-серым. Губы затряслись.
— Ты… ты украла мои похоронные? — прохрипела она, хватаясь рукой за воротник жилета. — Отдай! Немедленно верни мои деньги! Рома, звони в полицию! Она мошенница! Она нас обокрала!
— В сообщении к переводу Роман собственноручно написал: «Безвозвратная компенсация за ремонт и проживание», — процитировала я с холодным спокойствием. — Эти деньги пойдут на переклейку шведских обоев в детской комнате, которые твой младший сынок ободрал до бетона, и на химчистку дивана. Чек из клининга и смету на ремонт я приложу к иску о разводе.
— Надя, ты не посмеешь! — взвизгнула свекровь, бросаясь ко мне через стол. — Это мои деньги! Я в суд подам! Я тебя по миру пущу! Рома, скажи ей! Скажи, что ты хозяин в доме!
Роман не сказал ничего. Он прижался спиной к холодильнику, втянул голову в плечи и смотрел в темную лужу пива у своих ног. Он снова выбрал самое безопасное для себя действие — смотреть в сторону.
Входная дверь скрипнула. В прихожей раздались тяжелые, уверенные шаги.
Через секунду в дверном проеме кухни появился Петр Сергеевич — массивный, седой, в расстегнутой форменной куртке. За его спиной маячили двое рослых мужчин в синих комбинезонах управляющей компании с тяжелыми чемоданами для инструментов.
— Здравствуйте, граждане, — спокойно произнес крестный, окинув взглядом разгромленную кухню и перепуганные лица. — Надежда Павловна, документы на право собственности готовы?
— На столе, дядя Петя, — ответила я.
Петр Сергеевич мельком глянул на выписку, сверил паспорт и повернулся к мужчинам в комбинезонах:
— Ребята, меняем личинку замка на входной двери. Прямо сейчас. Старую высверливайте.
— Эй, вы чего?! — в кухню влетел Славик с выпученными глазами. — Какая личинка? У меня там катка идет! Комп включен!
— Молодой человек, — Петр Сергеевич шагнул навстречу деверю, и тот мгновенно вжал голову в плечи, отступая назад. — У вас ровно пятнадцать минут, чтобы отключить свой компьютер и сложить личные вещи. В противном случае через двадцать минут сюда прибудет наряд полиции, и вы поедете оформлять протокол по статье о самоуправстве и умышленной порче чужого имущества. Паспорта у всех с собой?
Лера взвизгнула в коридоре:
— Славик, собирай шмотки! Я в ментовку не поеду, у меня условка была!
— Надя! — Тамара Ивановна упала на колени перед стулом, попытавшись схватить меня за край рукава, но я отступила в сторону. Голос свекрови сорвался на сиплый вой. — Наденька, доченька, мы же пошутили! Ну погорячились, бес попутал! Славику жить негде, пойми ты меня, я же мать! Ну отдай хоть сто тысяч, на что нам жить-то вчетвером в однушке?! Рома, ну упади перед ней на колени, дурак! Она же твоя жена!
Роман даже не шелохнулся. Он стоял белый как мел, прижимая локти к бокам.
— Лера, — крикнула я в коридор. — Сними мою футболку.
— Да подавись ты! — девица прямо в прихожей сдернула через голову серую ткань, оставшись в одном кружевном топе, швырнула футболку на пол и натянула поверх свою куртку.
Я подошла, подняла футболку двумя пальцами и выбросила ее в мусорное ведро под раковиной.
Глава 5. Другой замок
Слесари закончили работу быстро. Металлический треск дрели смолк, щелкнул новый механизм.
Баулы Славика, перевязанные скотчем коробки с системным блоком и два огромных клетчатых челночных баула Тамары Ивановны мужчины из управляющей компании молча вынесли на лестничную площадку и составили у мусоропровода — ровно на то место, где полчаса назад стояли чемоданы моей дочери.
Роман молча складывал свои вещи. Он не смотрел на меня. Запихнул в спортивную сумку свои носки, джинсы, электробритву и паспорт. Когда он проходил мимо меня к выходу, я протянула руку и сняла с его связки ключей маленький круглый чип от домофона.
— Заявление на развод я подам завтра через Госуслуги, — сказала я негромко. — На алименты — в твердой денежной сумме. На раздел имущества подавать не советую: твоя Гранта стоит ровно столько, сколько составляет половина детского вклада Сони. Начнешь судиться — останешься пешком.
Роман дернул желваками, открыл рот, но так и не нашел слов. Ссутулившись, он перешагнул порог и пошел вниз по лестнице пешком, даже не вызвав лифт.
С площадки еще долго доносился приглушенный голос свекрови, которая яростно отчитывала старшего сына:
— Тряпка! Рохля бестолковая! Родную мать без копейки оставил! На шею девке сел, а она тебя как щенка вышвырнула! Чтобы завтра же пошел на вторую работу, слышишь?! Чем Славику долги отдавать будем?!
Хлопнула тяжелая дверь подъездного тамбура. Наступила тишина.
Петр Сергеевич аккуратно вытер руки ветошью, положил на тумбочку в прихожей новенькую связку из трех длинных перфорированных ключей.
— Соню от подруги сам заберешь или мне привезти? — спросил он деловым тоном.
— Сама доеду, дядя Петя. Спасибо вам.
— Обои в детской помогу поклеить в субботу. У меня рулон хорошей грунтовки остался. Замки надежные, броненакладка стоит. Никто без твоего ведома сюда больше не войдет.
Он пожал мне плечо тяжелой теплой ладонью и вышел, прикрыв за собой тяжелую створку.
Я заперла нижний замок на два оборота. Щелчок прозвучал сухо, жестко, без привычного люфта старого механизма.
В прихожей пахло пылью, табаком и разлитым пивом. Мои чемоданы стояли у вешалки — слесари занесли их обратно перед уходом. Корзину с бельем я сразу унесла в ванную комнату, бросив испачканный халат дочери в стиральную машину и засыпав порошок с запахом лаванды.
Я подошла к зеркалу шкафа-купе. На нем все еще оставались мутные серые разводы от грязной губки Тамары Ивановны.
В кармане плаща звякнула связка. Я достала ее. Отделила пальцами старый дедушкин брелок — латунный железнодорожный семафор с потускневшим красным стеклышком. Три года он болтался рядом с ключами от квартиры, которую я зачем-то выдавала за чужую, прячась от собственной слабости и страха остаться одной.
Я отцепила брелок от кольца. Подошла к комоду и убрала его в самую дальнюю шкатулку, к дедушкиным часам и медалям. На новой связке остались только три блестящих стальных ключа. Ничего лишнего.
Я достала из шкафа чистую тряпку из микрофибры, флакон со средством для стекол и подошла к зеркалу. Смыла серые разводы за два движения. Стекло стало абсолютно прозрачным, отражая ровный свет люстры и пустую, чистую прихожую.
В сумке лежал телефон. Я открыла приложение магазина и молча оформила заказ: три рулона шведских обоев с мелкими полевыми цветами для комнаты Сони и новый деревянный письменный стол с регулировкой высоты. Оплатила картой, на которой лежали те самые сто пятьдесят тысяч рублей.
