Ираида Семёновна достала из папки распечатку и показала её не мне, а женщине из опеки.
– Вот, полюбуйтесь, что она с ребёнком делает! – сказала свекровь на весь коридор.
Я промолчала. В кармане куртки, под молнией, лежала флешка размером с ноготь, и я держала её пальцами через ткань, чтобы чувствовать: она на месте.
Распечатка была на глянцевой бумаге, в прозрачном файле. Во весь лист там была снята детская рука повыше локтя, и на ней синее пятно с пятак. Лидия Борисовна, инспектор опеки, которая приходила к нам в сентябре, взяла файл за уголок, посмотрела и вернула. Ничего не сказала. Только поправила ручки в нагрудном кармане серой вязаной кофты: карман был набит ими так туго, что они всё время норовили выпасть.
Был четверг, середина октября. Мы сидели в коридоре районного суда на одной деревянной скамье, только по разным её концам. За окном на площади моросило, у остановки мокли люди под зонтами.
Свекровь говорила так, словно её должен был расслышать весь зал ожидания. Всю жизнь она объявляла рейсы на нашей автостанции, и этот низкий голос, привыкший к микрофону, знал в городе каждый. Брови у неё тёмные, густые, сходятся над переносицей почти без просвета, хотя волосы она давно красит в светлый пепельный. В длинном светлом плаще, с папкой на коленях, она сидела прямо и то и дело поглядывала на дверь зала.
– Мать называется, – сказала она теперь уже Лидии Борисовне, вроде бы на ухо, но так, что слышала и я. – Сутками где-то по вызовам. А ребёнок что? Ребёнок брошенный.
– Давайте мы с вами всё это в зале скажем, – мягко ответила Лидия Борисовна и отодвинулась от неё на край скамьи.
Меня зовут Цветана. Мама назвала меня в честь болгарской подруги, с которой переписывалась со школы, и всю жизнь мне приходится повторять имя по буквам. Стас звал меня Цвета, и за ним так стали звать все. Свекровь только полным именем, с нажимом на середину, и от этого мне всегда хотелось встать и одёрнуть кофту.
Я фельдшер на скорой, с колледжа. Правое плечо у меня ниже левого на палец: столько лет ношу на вызовы оранжевую укладку в правой руке. Работаю сутки через трое.
Стаса нет два года. Он работал вахтой на Севере, на буровой, и в феврале не вернулся: несчастный случай. Ярику не было и трёх, теперь ему пять. После похорон свекровь сама пришла и сказала, что будет сидеть с внуком у нас дома, пока я на сменах. Я тут же согласилась. Моя мама помочь не могла, она нянчила двойняшек моей сестры в другом городе. А Ираида Семёновна была на пенсии, жила на другом конце города у автостанции, и Ярик был её единственный внук.
Так мы и жили. Сутки я на работе, и эти сутки свекровь живёт у нас с Яриком. Потом трое суток он мой.
– Цветана, ты бы хоть сегодня юбку надела, – сказала свекровь через всю скамью. – В суд всё-таки пришла, не на вызов.
Я не ответила. На мне были джинсы и тёмно-синяя куртка, в которой я хожу круглый год, кроме самых морозов.
Утром мама заставила меня съесть яйцо и выпить сладкого чаю, хотя от еды меня мутило. Ярик сидел за столом в майке, болтал ногами и спрашивал, куда я иду такая нарядная, хотя нарядного на мне ничего не было.
– По делам, – сказала я. – Тебя бабуля в садик отведёт.
– А забирать кто будет?
– Я заберу. Сама.
Он кивнул и не спросил, придёт ли другая бабушка. С тех пор как пришло письмо, он ни разу про неё не спросил. Я тогда отметила это про себя и ничего не сказала маме.
Письмо из суда я получила в начале сентября, в пятницу. Пришла после смены, а в ящике извещение на заказное. Я пошла на почту прямо в рабочих ботинках, вскрыла конверт там же, у окошка, и стояла с ним, пока сзади не покашляли.
Ираида Семёновна просила суд ограничить меня в родительских правах, а Ярика отдать ей.
Эту строчку я прочитала раз пять, прежде чем двинуться дальше. Писала, конечно, не сама свекровь: она нашла платную юристку, и слова были казённые, гладкие. Мать сутками отсутствует дома. Ребёнок предоставлен сам себе. Внук жалуется, что мама кричит. Внук сказал бабушке, что это мама дёрнула его за руку. К иску приложена фотография синяка.
И дата. Синяк, писала свекровь, она обнаружила у внука четырнадцатого августа.
Я стояла у почтового окошка и пересчитывала смены, хотя считать было нечего. Этот день я знала наизусть. Я была на сутках, с утра и до утра. А Ярик весь тот день был с ней: в августе садик закрывали на ремонт, и бабушка приходила к нам ещё до моего ухода.
Дату ей, видно, подсказал телефон. Он сам пишет под каждым снимком, когда тот сделан, а юристке нужна была дата.
Почему всё это случилось именно сейчас, я тоже знала. Летом мне предложили перевод на городскую подстанцию в областной центр. Дневные смены, садик возле работы, и Ярик каждый вечер со мной, а не сутками с бабушкой. Я сказала свекрови об этом в июле, у неё на кухне, за чаем. Она поставила чашку так, что чай плеснулся на клеёнку.
– Не дам увезти Стасова сына, – сказала Ираида Семёновна. – Так и знай.
– Это мой сын, – ответила я.
– Это Стасов сын, – повторила она и вытерла клеёнку ладонью.
Больше мы про переезд не говорили. А через месяц она пошла к юристке.
В тот вечер, когда пришло письмо, я позвонила маме. Она приехала на следующий же день, оставила двойняшек на сестру и сказала, что побудет у нас, сколько надо. Свекрови я написала одно сообщение: пока идёт суд, Ярика у вас не будет. Ответа не пришло. Зато через день мне позвонила её соседка и осторожно спросила, правда ли, что я поднимаю руку на ребёнка. Значит, соседи у автостанции уже всё знали.
Дверь канцелярии напротив открылась, выглянула девушка с бумагами.
– Девушка, вы там запишите, – сказала ей свекровь, не вставая. – У Цветаны и на работе скандалы. Весь город знает.
Девушка посмотрела на неё, потом на меня и закрыла дверь.
Свекровь проводила дверь взглядом и шумно выдохнула, довольная: её услышали. Она всегда была довольна, когда её слышали.
Я впилась ногтем большого пальца в середину ладони. Этому меня научил старший фельдшер ещё на первом году: когда на вызове трясутся руки, а трястись им нельзя, вдави ноготь в ладонь, и рука вспомнит, чья она. Потом остаются красные лунки, зато руки делают своё дело.
Со стороны, наверное, казалось, что я просто жду, когда позовут, и ни о чём не думаю.
Ираида Семёновна снова вынула распечатку и разгладила файл на колене.
– Сама потом спасибо скажешь, – бросила она в мою сторону. – Я ребёнка спасаю.
От кого она его спасала? Я смотрела на синее пятно под прозрачной плёнкой и молчала.
Ярик в детской никогда не оставался совсем один. Над его кроватью, на полке, стоял папин глазок: так Ярик звал камеру, которую поставил ещё Стас. Только свекровь была уверена, что она давно выключена.
Я знала, откуда это пятно. Узнала за месяц до суда, ночью, над ноутбуком.
***
Наутро после тех августовских суток я пришла домой такая уставшая, что не сразу попала ключом в замок. Ночь выдалась тяжёлая, с аварией на трассе и вызовами до самого рассвета.
Свекровь уже стояла в прихожей с сумкой.
– Накормлен, спал плохо, капризный, – сказала она быстро. – Я на рынок, пока не жарко.
И ушла, даже чаю не попила, хотя обычно сидела у нас до обеда и рассказывала, что я опять купила не тот творог. Я удивилась про себя: что это она сегодня так торопится? Но спрашивать вслед не стала, сил не было.
Ярик сидел на кровати в пижаме. Два вихра на макушке торчали в разные стороны, у Стаса были точно такие же, и сколько я их ни приглаживала, они вставали обратно. Сын потянулся ко мне, рукав пижамы съехал, и я увидела на руке повыше локтя синее пятно.
Я на работе видела такие пятна у чужих детей много раз. Об угол ударяются одним местом, и отметина выходит круглая. А эта была вытянутая, очень похожая на след от пальцев взрослого.
– Где ударился? – спросила я.
– Об угол, – сказал Ярик.
– Об какой угол?
Он пожал плечами и отвёл глаза к окну.
Я помню ту усталость. Помню, что подумала: дети бьются всё время, он целый день носится, свекровь не уследила, и если я сейчас начну выяснять, будет скандал на неделю. Я достала из домашней аптечки мазь, намазала пятно, поцеловала сына в макушку и сказала, что до свадьбы заживёт. И ушла спать.
На вызовах я про чужих детей всегда спрашиваю дважды. Если ребёнок говорит «упал», я спрашиваю ещё раз, другими словами, и смотрю на взрослого, который стоит рядом. А своего сына я спросила один раз.
И ведь он меня предупреждал. Всё лето по утрам, когда я собиралась на смену, он цеплялся за дверной косяк и говорил: «Не хочу с бабой оставаться». А я уговаривала его новой машинкой. Как я могла этого не услышать?
В середине сентября к нам пришла Лидия Борисовна из опеки. Суд поручил ей посмотреть, как живёт ребёнок. Она ходила по квартире в своей серой кофте, заглядывала в холодильник, трогала батарею, открывала шкаф в прихожей и всё записывала в акт мелким почерком. Мама сидела с Яриком на кухне и рисовала с ним танки.
– А кто с ребёнком, когда вы на сутках? – спросила она в прихожей, не отрываясь от бумаги.
– Раньше свекровь сидела, – ответила я. – Теперь мама.
– А почему не свекровь?
– Потому что свекровь подала на меня в суд.
Лидия Борисовна подняла на меня глаза, помолчала и записала и это тоже.
– Давайте мы с вами детскую посмотрим, – сказала она.
Детская у нас маленькая. Кровать Ярика стоит у стены, над ней полка с книжками. Лидия Борисовна записала про кровать, про книжки, про ночник и вдруг остановилась у полки.
– А это у вас работает? – спросила она и показала ручкой.
На полке, между книжками, стояла белая круглая камера размером с яблоко.
– Не знаю, – сказала я.
И это была правда.
Камеру поставил Стас, когда родился Ярик. Он уезжал на вахту надолго и хотел оттуда смотреть, как сын спит. Он сам прикрутил её к полке, сам настроил, а лампочку на ней отключил, чтобы не мигала ребёнку в глаза. Тогда же он показал мне, что камера пишет ещё и на карточку памяти.
– Это чтобы потом показать ему, как он первые шаги делал, – сказал Стас. – А то я пропущу, пока буду на вахте.
Первые шаги он так и пропустил. Смотрел их потом с карточки, на ноутбуке, и смеялся так, что Ярик проснулся.
Так у нас и появился папин глазок. Стас по вечерам звонил с вахты и говорил сыну: «Ложись, я на тебя через глазок посмотрю». И Ярик ложился.
После похорон я удалила приложение с телефона. Я не могла видеть этот экран, через который Стас смотрел на нашего сына. Свекрови тогда сказала: «Камеру я отключила». А провод не тронула. Он был включён в один удлинитель с ночником, за кроватью, а без ночника Ярик не засыпал. Я про камеру просто забыла. Она стояла на полке среди книжек, и на ней не горело ни огонька.
Лидия Борисовна дописала что-то в акт и ушла в большую комнату. А я осталась у полки.
Той же ночью, когда мама с Яриком уснули, я сняла камеру и вынула из неё карточку. Переходник нашёлся в ящике со Стасовыми проводами. Я вставила карточку в ноутбук на кухне, и на экране открылись папки, по одной на каждый день.
Значит, камера всё это время работала. Приложение я удалила, а камера писала и писала на карточку, только старые записи стирала сама, чтобы освободить место. Папка за тот самый августовский день стояла почти в самом начале списка. Ещё бы немного, и её бы уже не было.
Я открыла её. Записей там было много: камера включалась, когда в детской кто-то двигался. Вот Ярик утром катает по ковру машинку. Вот свекровь заправляет ему кровать и что-то ворчит себе под нос. Вот он днём сидит на полу один и листает книжку про динозавров. Я открывала их одну за другой, хотя ноутбук грелся у меня на коленях и глаза слипались, пока не дошла до вечера.
А вечером в детскую вошла свекровь.
Эту вечернюю запись я смотрела до рассвета, раз за разом, со звуком и без звука. Плакала я только в самом начале. Потом умылась холодной водой, переписала нужное на флешку и легла рядом с Яриком на его узкую кровать.
Я лежала и думала: что она ему ещё говорила, когда меня не было? Сколько раз это было? И почему он ни разу не сказал мне?
Свекрови я за всё это время звонила один раз, поздно вечером, когда Ярик уже спал. Я долго стояла с телефоном у окна и придумывала первую фразу. Хотела сказать, что знаю, и попросить её забрать иск по-хорошему, без суда. Она взяла трубку и, не дав мне начать, сказала:
– В суде поговорим.
И пошли гудки.
Тогда я и решила, что покажу запись только там. Пусть её посмотрят все, кому положено: судья, опека, прокурор. Покажи я её свекрови на кухне, назавтра весь город знал бы, что невестка «смонтировала». Голосу Ираиды Семёновны в городе верили больше, чем моему.
И вот теперь мы сидели на одной скамье, и до заседания оставались минуты. Я встала, перешла на её конец и села рядом.
– Ираида Семёновна, – сказала я тихо. – Заберите заявление. Пока не поздно.
Она посмотрела на меня с удивлением. А потом засмеялась, коротко, на весь коридор.
– Испугалась? – сказала она. – Ничего у тебя нет, Цветана. Ничегошеньки.
– Я вас прошу.
– Проси, проси. В зале попросишь.
Я не ушла. Сидела и смотрела, как она застёгивает и расстёгивает замок на папке.
Тогда она вдруг сказала тихо, будто не мне, а себе:
– Увезёшь его, и у меня от Стаса ничего не останется.
И положила ладонь на рукав моей куртки. На секунду. Потом отдёрнула руку и снова взялась за папку.
Мне стало её жалко, по-настоящему. Я подумала: может, сейчас она сама всё скажет? Может, встанет и пойдёт в канцелярию забирать свою бумагу?
Но дверь зала открылась, и секретарь позвала:
– По иску Моховой, проходите.
Свекровь поднялась первой.
***
Зал оказался маленький, меньше нашей большой комнаты. Стол судьи стоял на невысоком помосте, сбоку сидела секретарь с ноутбуком, справа помощник прокурора, совсем молодой парень в синем форменном кителе. Лидия Борисовна села у окна и положила на колени папку с актом.
Судья был грузный мужчина и говорил тихо. Он почти не поднимал глаз от бумаг, и каждое его слово приходилось ловить.
Он объявил, какое дело слушается, назвал нас, спросил про отводы. Потом прочитал требования истицы: ограничить ответчицу в родительских правах, ребёнка передать органу опеки и попечительства, опекуном назначить её, Мохову Ираиду Семёновну.
Я сняла куртку и положила её на колени, карманом вверх.
– Истица, поясните суду, – сказал судья.
Ираида Семёновна встала. Плащ она так и не сняла, только расстегнула.
– Я, уважаемый суд, одна сына вырастила, – начала она, и голос её тут же заполнил зал до самых углов. – Муж от меня ушёл, когда Стасик был совсем маленький. Сама подняла, без алиментов, без бабушек. Человеком вырос. А как его не стало, я внука на себя взяла. Два года сидела. Каши, горшки, садик, болячки, всё я. А она что? – Свекровь повернулась ко мне. – Она сутками где-то по вызовам. Плечо вон кривое от этих вызовов, смотреть страшно. Придёт со смены и спит до вечера, а ребёнок сам по себе. Внук мне говорит: мама кричит. Это мать, по-вашему?
Она открыла папку, вынула ещё одну такую же распечатку и положила на стол перед судьёй.
– А вот это посмотрите. Это я у внука увидела. Он сказал, мама дёрнула. Я сфотографировала, чтоб было. А она хочет его в город увезти, где за ней никто не присмотрит. Не дам. Я бабушка, у меня тоже право есть.
Судья взял файл, посмотрел и передал помощнику прокурора. Тот разглядывал его долго, наклонив голову набок.
– Орган опеки, огласите акт обследования, – сказал судья.
Лидия Борисовна встала и поправила ручки в кармане.
– Мы обследовали условия у обеих сторон, – сказала она. – У ответчицы условия хорошие, у ребёнка своя комната, всё есть, ребёнок ухожен, развит по возрасту. У истицы условия тоже удовлетворительные. Но фотография, которую представила истица, нас, конечно, настораживает. Пояснений по ней у нас нет.
– Удовлетворительные, – повторила свекровь вполголоса и поджала губы. – У меня полы каждый день мытые.
Брови у неё съехались в одну линию. Она ждала другого. Ждала, что Лидия Борисовна скажет про грязь, про пустой холодильник, про брошенного ребёнка, и теперь смотрела на неё так, словно та её подвела.
А мне от этого «настораживает» стало страшно. Вдруг судья скажет, что запись не нужна? Что всё и так понятно?
– Ответчик, ваша позиция? – спросил судья.
Я встала. Куртку оставила на стуле, а флешку зажала в кулаке.
– Иск не признаю, – сказала я. – Оправдываться не буду. Прошу приобщить к делу и посмотреть запись из детской.
Судья отложил бумаги и посмотрел прямо на меня.
– Что за запись? Когда, кем и где сделана?
– В детской у сына стоит камера. Её поставил мой покойный муж, когда Ярик родился. Она пишет на карточку памяти. Запись от четырнадцатого августа. В этот день я была на смене, ребёнок весь день был с истицей.
– Какая ещё запись? – Ираида Семёновна вскочила с места. – Она ж её выключила! Сама говорила!
Судья посмотрел на неё поверх бумаг.
– Значит, камеру вы видели, – сказал он.
Свекровь открыла рот и закрыла.
– Камера есть в акте обследования, – сказала Лидия Борисовна. – Стоит на полке в детской, над кроватью ребёнка. Я тогда спросила, работает ли.
Судья помолчал, полистал дело и кивнул секретарю.
– Приобщить. Воспроизведите.
Я отдала флешку. Секретарь вставила её в ноутбук, пощёлкала мышкой, прибавила звук и развернула экран к залу. Ираида Семёновна подалась вперёд и прищурилась. Наверное, она до последнего надеялась, что карточка окажется пустой.
В углу кадра белели дата и время. Камера смотрела сверху на кровать и на кусок пола с ковром. На ковре сидел Ярик в футболке и шортах, с банкой воды и красками, и рисовал что-то на большом листе. Было под вечер, в окно светило солнце.
Ярик потянулся за кисточкой и задел банку. Она упала, стукнула о пол, и по ковру поползла мутная лужа.
Дверь открылась. Вошла свекровь.
Она увидела ковёр, схватила Ярика за руку повыше локтя и шлёпнула, раз и ещё раз. А потом наклонилась к самому его лицу. Голос из ноутбука был тот самый, с автостанции, только тише:
«Скажешь матери – сдам тебя в детдом, а мамку твою посадят. Понял? Скажешь, об угол ударился».
Ярик не заплакал. Он поднял голову и посмотрел вверх, на полку. Прямо в папин глазок.
Свекровь на экране вытерла ковёр полотенцем, забрала банку и вышла. Дверь за ней закрылась. Ярик немного посидел на полу, потом залез на кровать и лёг лицом к стене, прямо в шортах.
– Это подделка! – выкрикнула Ираида Семёновна с места. – Она сама смонтировала, она на компьютере умеет!
– Вы сами только что подтвердили, что камера в детской есть, – ответил судья, не повышая голоса. – Сядьте, пожалуйста.
Она села и стала искать глазами Лидию Борисовну. А та смотрела в свой акт и не поднимала головы.
В зале никто не шевелился. Помощник прокурора перестал вертеть ручку. Я вдавила ноготь в ладонь так, что стало больно, и не отпускала.
Вот куда он смотрел, когда ему было страшно. Не на дверь и не в окно. На папу. А я в то утро намазала ему руку мазью и ушла спать. Я, которая про каждого чужого ребёнка спрашивает дважды.
Вторая запись была короче. В детской темно, Ярик уже в кровати, в пижаме с длинным рукавом. Потом вспыхнула люстра. Свекровь подошла к кровати, задрала ему рукав, повернула руку к свету и сфотографировала на телефон. Потом ещё раз, поближе. Ярик лежал и не шевелился. Свекровь посмотрела на снимок, осталась довольна и погасила свет.
Секретарь остановила запись.
Стало так тихо, что из-за окна донеслось шуршание автобуса по лужам.
Помощник прокурора взял со стола распечатку и отодвинул её от себя одним пальцем, на самый край.
– Истица, – сказал судья. – Это вы на записи?
Ираида Семёновна молчала. Брови у неё разошлись, и лицо от этого стало растерянным, незнакомым.
Я сказала это один раз, глядя на неё, а не на судью:
– Синяк на этой фотографии оставили вы, Ираида Семёновна.
***
Она опустилась на стул. Плащ съехал с одного плеча, и она его не поправила.
– Я ж для порядку, – сказала свекровь, глядя в стол. – Он воду разлил. На ковёр. Я Стаса одна, без мужика вырастила, и ремень у меня на гвоздике висел. И ничего. Человеком вырос.
– А фотографию зачем? – спросил судья.
– Чтоб видели, – сказала она и запнулась. – Чтоб видели: мать даже не заметит.
Последние слова услышали, наверное, только судья и я.
Мне стало стыдно, потому что в этом она была права. Я ведь на самом деле не заметила. Вернее, заметила, но не захотела знать. Только её правда от этого лучше не становилась.
Помощник прокурора встал и одёрнул китель. Говорил он быстро, по бумажке, но в конце поднял голову и сказал уже своими словами:
– Прокуратура полагает, что в иске надо отказать. Единственное доказательство истицы опровергнуто.
Суд удалился в совещательную комнату. Нас попросили выйти.
В коридоре я села на ту же скамью, что и утром. Свекровь устроилась на самом дальнем её конце и смотрела в окно, на площадь. Папку она держала обеими руками, крепко, будто в ней ещё что-то оставалось.
В кармане дрогнул телефон: мама переслала снимок, который воспитательница скинула в чат садика. Ярик сидел за столом в группе и ел суп, вихры на макушке торчали в разные стороны. Внизу мама приписала: «Ест, не капризничает. Ты как?» Я ответила: «Ещё не решили». И долго не убирала телефон, смотрела на эту макушку. Свекровь ни разу не повернула головы. Секретарь вынесла ей стакан воды, она взяла его, подержала и поставила на скамью, не отпив.
Что она сейчас думала? Про Стаса? Про то, что скажут соседи у автостанции? Или про Ярика, который смотрел вверх, на полку? Я не знала. И угадывать, что у неё на уме, мне больше не хотелось.
Потом нас позвали обратно.
Судья читал стоя, всё так же тихо, но теперь его слышал весь зал.
– В удовлетворении исковых требований Моховой Ираиды Семёновны отказать.
Я села. Ноги вдруг стали тяжёлыми, будто я отработала двое суток подряд.
Свекровь не шевельнулась. Лидия Борисовна собрала свои бумаги, подошла к ней и сказала при всех, не понижая голоса:
– Ираида Семёновна, к вам у нас теперь будут вопросы. Мы с вами ещё встретимся.
Свекровь подняла на неё глаза и ничего не ответила. Первый раз на моей памяти ей нечего было сказать при людях.
Помощник прокурора задержался у моего стула.
– Вы вправе написать заявление в полицию, – сказал он. – По этой записи.
– Не буду, – сказала я.
Он удивился. Совсем молодой, наверное, ждал, что я обрадуюсь и тут же побегу писать.
– Мне не надо, чтобы её наказали, – сказала я. – Мне надо, чтобы она его больше не тронула.
Помощник прокурора кивнул и отошёл. Свекровь стояла у двери, застёгивала сумку и слышала каждое слово. Пальцы у неё замерли на замке, но в мою сторону она так и не посмотрела.
Флешка осталась в деле. Копия записи у меня всё равно была, дома, в ноутбуке.
На крыльце суда всё так же моросило. Я надела куртку и остановилась под козырьком. Отсюда была видна остановка и жёлтый автобус, который ходит к автостанции.
Мимо прошла Лидия Борисовна, раскрыла над головой зонтик и кивнула мне.
– Если в городе с опекой будут вопросы, звоните, – сказала она. – Подскажу, куда идти.
– Спасибо вам.
– Мне-то за что, – сказала она и пошла через площадь, придерживая карман с ручками.
Свекровь догнала меня на ступеньках. Папку она, видно, убрала в сумку, и оттуда торчал уголок прозрачного файла. Плащ на плечах потемнел от дождя, она так и не застегнула его после зала.
– Цвета, – сказала она.
За все годы она впервые назвала меня так. Не Цветаной, не с нажимом на середину, а как звал Стас.
– Ярика-то мне дашь видеть?
Командного голоса у неё не осталось. Она спрашивала тихо и смотрела не на меня, а на мою руку на молнии куртки.
Я ответила не сразу. Я вспомнила ту первую весну без Стаса. Свекровь тогда приходила к нам каждый вечер, молча мыла посуду, которую я не могла домыть, и укладывала Ярика, пока я засыпала сидя на кухне. Это тоже было. Посуда и ремень, и всё это одна и та же женщина.
Стас не простил бы ей ремня. Но и сына без бабушки он бы не оставил. Только бабушка Ярику нужна не такая, какой она была в тот августовский вечер.
– Видеть будете, – сказала я. – По воскресеньям, у нас дома и при мне. И в городе, когда приедете, тоже при мне. А одна вы с ним больше не останетесь, Ираида Семёновна. И папин глазок я выключать не буду. В городе тоже поставлю в детской, над кроватью.
Свекровь набрала воздуху, по старой привычке, чтобы скомандовать. Но ничего не сказала. Закрыла рот, кивнула, затолкала распечатку поглубже в сумку и пошла под дождём к остановке, одна, ни разу не обернувшись.
Я застегнула куртку до самого подбородка и пошла к садику: утром я пообещала Ярику, что заберу его сама. Лунки на ладони, оставшиеся с зала, уже побледнели, а новых на крыльце так и не появилось. Я сунула руку в карман и прибавила шагу.
