Сергей сам донес ее сумку до лифта, хотя обычно даже про мусорный пакет вспоминал только после третьего напоминания. На площадке он поставил сумку у ног, поцеловал Катю в висок и пообещал, что через три недели она не узнает спальню. Рабочие снимут старый ламинат, выровняют стены и покрасят их в тот оливковый цвет, который она полгода назад показывала ему в каталоге и который он тогда назвал болотным.
– Только не звони каждый день и не спрашивай, как там пол, – засмеялся он. – Пусть будет сюрприз. Поживи пока у мамы, отдохни от пыли.
Катя ехала в лифте и улыбалась, потому что за двенадцать лет брака Сергей ни разу не устраивал ей сюрпризов крупнее букета на Восьмое марта.
У матери она спала на раскладушке между сервантом и балконной дверью. Галина Петровна три недели подряд за ужином задавала один и тот же вопрос, сколько стоит квадратный метр ламината, и каждый раз качала головой, услышав цифру. На второй неделе она спросила другое, держа на весу половник:
– А ты сама хоть раз туда заезжала, посмотреть, что они там делают?
– Мам, Сережа просил не лезть. Это сюрприз.
– Сюрпризы, – сказала мать и шлепнула ей в тарелку двойную порцию гречки. – Твой отец тоже однажды сюрприз устроил, гараж продал.
Утром в пятницу пришло сообщение: «Все готово, приезжай». Катя собралась за двадцать минут, забыла у матери зарядку и всю дорогу в маршрутке держала телефон с последними семью процентами, словно он мог ей еще что-то сообщить.
Возле их двери стоял розовый детский самокат с наклейкой единорога на руле. Катя посмотрела на соседскую дверь, потом на свою, потом снова на самокат, который упирался колесом точно в их коврик. Она открыла своим ключом и еще в прихожей услышала из спальни детский визг и смех, а следом женский голос, который строго велел кому-то не прыгать.
– Сережа! – позвала она, не разуваясь.
Сергей вышел из кухни с полотенцем на плече. Он увидел сумку, увидел Катю в куртке, и лицо у него стало таким, как у человека, которому позвонили из банка в выходной.
– Ты уже приехала?
– Ты сам мне утром написал, – Катя подняла телефон экраном к нему. – Вот, все готово, приезжай. Ты почему на меня так смотришь?
Сергей вытер руки полотенцем, хотя они были сухие, и несколько секунд молчал.
– Ты сначала зайди в спальню, ладно? Только не кричи сразу.
Катя толкнула дверь. На ее кровати, на ее голубом покрывале, сидела Оля, младшая сестра Сергея, и складывала в огромную клетчатую сумку детские колготки. На полу среди конструктора и пластмассовых машинок возились Даня и маленькая Варя, а у окна стоял разобранный наполовину детский манеж. Обои на стенах были те же самые, с желтым пятном возле выключателя, которое Катя когда-то посадила утюгом.
– Привет, Кать, – сказала Оля и уронила колготки обратно в сумку.
Катя закрыла дверь так аккуратно, что щелчок замка оказался слышен в коридоре.
– Сережа, что здесь было эти три недели?
– Оле пришлось временно пожить у нас.
– А почему мне никто об этом не сказал? Ни ты, ни она, ни твоя мама?
– Я не хотел, чтобы ты переживала из-за чужих проблем, пока у нас ремонт.
– Какой ремонт? – Катя ткнула пальцем в сторону двери. – Там мое пятно от утюга на стене, Сережа! Мое пятно! Где твой оливковый цвет?
Оля вышла из спальни сама, прикрыв за собой дверь, и сразу начала говорить быстро, глядя куда-то в Катино плечо. Она объяснила, что развелась, что хозяйка съемной квартиры подняла цену, а Сергей приехал за ними на машине и сказал, что пару дней можно пожить у брата.
– Пару дней, – повторила Катя. – А сколько их уже прошло?
Оля сначала посмотрела на брата, потом на свои носки.
– Почти две недели.
Катя молча прошла обратно в спальню, мимо детей, которые притихли и смотрели на нее снизу вверх, и рванула на себя дверцу шкафа. На ее полках лежали стопки маленьких футболок, пижамы с медведями и упаковка подгузников. Ее платья, свитера и та самая синяя блузка, которую она надевала на юбилей свекрови, оказались в трех коробках из-под бытовой техники у стены. Потом она вышла в коридор и увидела у кладовки пакет из супермаркета, из которого торчал край папки с документами и угол фотографии, на которой ее родители стояли у новой «Волги» в восемьдесят пятом году.
– Кто это сделал?! – Катя выдернула фотографию из пакета. – Кто тебе разрешил трогать мои вещи?!
– Я хотел освободить место детям.
– А почему ты решил, что можешь освобождать место в моем шкафу? Ты меня спросил? Ты хоть кому-нибудь позвонил?
Сергей бросил полотенце на тумбочку и развел руками так широко, что задел вешалку.
– Ты сейчас серьезно из-за кофточек? Кать, у человека жизнь рушится, у нее двое детей, а ты цепляешься к мелочам!
– Это фотографии моего отца!
– Мы завтра к Ленке уйдем, – тихо сказала Оля. – Правда, Кать, я ей позвоню, у нее диван…
– Никуда ты не пойдешь! – рявкнул Сергей на сестру тем же тоном, каким минуту назад говорил с женой. – У Ленки однушка и кот, тебе некуда идти, сиди!
Из спальни заплакала Варя. Оля бросилась к ней, а Катя осталась в коридоре с фотографией в руке и медленно вытерла большим пальцем пыль с отцовского лица. Ночью она спала на кухонном диванчике, укрывшись курткой, и до двух часов разбирала пакет из супермаркета, раскладывая документы на столе по стопкам.
Утром за столом Даня ел ее йогурт с черникой, а Варя размазывала по клеенке кашу. Сергей пил кофе стоя, уже в рабочей куртке, и проверял время на телефоне. Катя дождалась, пока Оля уведет детей умываться, и закрыла кухонную дверь.
– Давай спокойно. На какой срок Оля остается? Что будет потом?
– Пока не знаю.
– Сережа, мы два года собирали на ремонт. Я себе зимние сапоги не купила, в старых ходила, клеила их. А теперь в квартире живут еще три человека, а ремонта нет.
– Да он почти закончен, ремонт этот, – Сергей махнул рукой в сторону коридора. – Особых проблем я не вижу.
– Почти закончен? Тогда почему мои вещи лежат в кладовке?
– Потому что дети должны где-то спать! – Он стукнул чашкой о стол, и кофе плеснул на клеенку. – У нас нет лишней комнаты, Кать, у нас одна спальня и зал!
– Ты мог позвонить и спросить, согласна ли я.
Сергей посмотрел на нее устало, как на кассиршу, которая третий раз пробивает не тот товар.
– Я думал, ты поймешь, если увидишь ситуацию своими глазами.
– Я вижу ее своими глазами. Я не понимаю, почему меня поставили перед фактом.
– Слушай, сейчас важнее помочь семье, чем выяснять, кто кому звонил и кто кого не спросил. – Он застегнул куртку до подбородка. – Я вечером приду, поговорим.
Дверь за ним хлопнула. Катя вытерла кофейную лужу бумажным полотенцем, потом нашла в телефоне номер мастера Рустама, который в июле приходил замерять спальню и показывал ей образцы ламината прямо на подоконнике.
– Катерина, здравствуйте! – обрадовался Рустам. – Хорошо, что позвонили. Вы когда материалы заберете? У меня в гараже ваша грунтовка стоит, валики и две банки краски, мне место нужно.
– Какие материалы? Вы же у нас все сделали.
В трубке стало тихо, потом Рустам кашлянул.
– Ничего мы не делали. Сергей отменил все на пятый день после вашего отъезда. Сказал, денег нет, потом как-нибудь. Я думал, вы знаете.
Катя набрала мужа сразу, как только Рустам отключился.
– Приезжай домой. Сейчас.
– Кать, я на объекте.
– Мне сейчас звонил Рустам, Сережа.
Сергей приехал через сорок минут, весь в цементной пыли, и остановился в дверях зала, не снимая ботинок. Оля увела детей во двор, и в квартире стало слышно, как гудит холодильник.
– Почему Рустам говорит, что ремонт отменили на первой неделе?
– Там смета выросла, – начал Сергей, разглядывая свои руки. – Материалы подорожали, он насчитал больше, чем договаривались, я решил подождать до весны…
– Сережа.
– Ну и деньги пришлось использовать на другое.
– На что?
Он долго молчал. Катя слышала, как во дворе Даня кричит кому-то, что он первый. Сергей отковырял ногтем засохший цемент с рукава и наконец сказал:
– Оле на первый взнос за квартиру. Она ипотеку взяла, однушку в новостройке, ей без взноса не давали.
– Сколько?
– Триста восемьдесят.
На их общем счете было четыреста десять. Катя знала эту цифру наизусть, потому что каждый месяц сама переводила туда часть зарплаты и каждый раз, нажимая кнопку, загадывала, какой будет плитка в ванной. Она опустилась на край дивана, не глядя, и чуть не промахнулась мимо подлокотника.
– Почему ты сразу не сказал?
– Потому что знал, что ты будешь против.
– То есть ты отправил меня к маме, отменил ремонт, отдал наши деньги и положил Олю с детьми в нашу кровать, а объяснить собирался потом? Когда уже ничего нельзя будет вернуть?
Сергей молчал и смотрел на свои ботинки, с которых на ковер сыпался серый песок. Катя встала, схватила с полки каталог красок, который до сих пор лежал там с закладкой на оливковом образце, и швырнула его мужу в грудь.
– Зачем ты мне про цвет врал?! Ты же стоял у лифта и врал мне про цвет! Тебе что, смешно было?!
Каталог упал и раскрылся на полу. Сергей поднял его, закрыл, положил на тумбочку и сказал, что ему надо вернуться на объект, потому что там бетон привезли.
Вечером, когда дети уснули, Оля пришла на кухню в его старой футболке, которую Катя узнала по дырке у ворота. Она села на табуретку напротив, сцепила руки между колен и заговорила раньше, чем Катя успела встать и уйти.
– Сережа обещал мне только пожить, Кать. Он ни слова не говорил, что тебе ничего не сказал про ремонт. Я думала, вы вместе решили.
– А про деньги ты знала, что они наши общие?
Оля подняла глаза.
– Он сказал, что это его премия. Что он сам заработал и может делать с ними что хочет.
Катя усмехнулась и потянулась за чайником, хотя чаю ей не хотелось.
– Удобно. Тебе он сказал, что это премия, мне он сказал, что у нас ремонт, а Рустаму сказал, что денег нет. Каждому свою историю.
Оля закрыла лицо руками и разревелась громко, по-детски, всхлипывая и вытирая нос рукавом его футболки.
– Я не хотела, Кать! Я не хотела, чтобы из-за меня у вас вот это все! Я бы в общаге жила, лишь бы не так!
– Ты не заставляла его мне врать, – сказала Катя и поставила перед ней кружку с водой. – Это он сам решил за меня.
Оля выпила воду залпом, утерлась и вдруг выпрямилась на табуретке.
– Я могу вернуть часть. Не сразу, но могу.
– Откуда у тебя такие деньги? Ты же в декрете.
– Сережа собирался продать мою «Калину». Ну, старую, которая у мамы под окнами стоит. Сказал, продаст и положит обратно на ваш счет, ты даже не заметишь.
Катя медленно опустила чайник на подставку. Она взяла со стола телефон, открыла заметки, где у нее хранился список покупок для ремонта, и молча стерла строчку «ламинат, 14 кв. м», а потом еще одну и еще, пока на экране не остался только пустой белый лист.
***
Утром Сергей вышел на кухню побритый, в чистой рубашке, и заговорил так, будто зачитывал объявление на собрании жильцов. Оля с детьми остаются в квартире до конца месяца, потому что ключи от новостройки дадут только в декабре, а до тех пор снимать ей не на что. Он сказал это, глядя в холодильник, и достал оттуда кастрюлю с вчерашними макаронами.
– Кто это решил? – спросила Катя.
– Я решил. Иначе она окажется на улице с двумя детьми.
– А я где окажусь? На кухонном диване до декабря?
– Ну потерпишь пару недель, ничего с тобой не случится. – Сергей с грохотом поставил кастрюлю на плиту. – Ты вообще когда в последний раз о ком-то, кроме себя, думала?
Катя поднялась с табуретки так резко, что та проехала ножками по плитке и ударилась о батарею.
– Я о себе думаю?! Я два года в клееных сапогах ходила, Сережа! Я твой кредит за машину вместе с тобой гасила, я в обед с работы домой бегала, чтобы в столовой не тратиться! Я каждый месяц на этот счет переводила, а ты взял и раздал все, даже не открыв рот!
– Семья должна помогать семье! – заорал он в ответ и ткнул ложкой в сторону коридора. – Она моя сестра!
– А жена в эту твою семью входит? Или я там просто человек, которому все сообщают последним, когда уже поздно?
Сергей замолчал с ложкой в руке, и макароны на плите начали потрескивать, прилипая ко дну. В дверях кухни стояла Оля в куртке, а за ее ногу держалась Варя с плюшевым зайцем, у которого было оторвано ухо.
– Сереж, я больше у тебя жить не буду, – сказала Оля.
– Не выдумывай. Куда ты пойдешь?
– Куда-нибудь пойду. – Она подхватила Варю на руки и прижала к себе. – Я не хочу, чтобы мои дети смотрели, как взрослые из-за меня орут друг на друга по утрам. Даня уже спрашивает, почему тетя Катя спит на кухне.
Сергей открыл было рот, потом выключил конфорку и долго стоял над кастрюлей, соскребая ложкой пригоревшие макароны. Оля ушла в спальню и начала застегивать клетчатую сумку, молния на которой заедала через каждые десять сантиметров.
Катя собирала свои вещи в зале, прямо из коробок от бытовой техники, и складывала в сумку только то, что лежало сверху. Сергей ходил за ней из комнаты в коридор и обратно, держа в руках ключи от машины.
– Ты что, к маме опять? Кать, давай сядем и нормально поговорим.
– Я не собираюсь сегодня решать, разводиться нам или нет. Сегодня я узнала, что мой муж три недели мне врал, и решать что-то в такой день я не буду. – Она затянула ремень на сумке. – Но жить здесь и делать вид, что все в порядке, я тоже не стану.
– И сколько ты там будешь сидеть?
– Пока ты не покажешь мне все. Куда ушла каждая тысяча, Сережа, до копейки.
Галина Петровна открыла ей дверь, посмотрела на сумку, потом на дочь и пошла раскладывать раскладушку, ни о чем не спросив. Только вечером, разливая суп, она поинтересовалась, вернули ли хотя бы краску, и Катя засмеялась так, что пришлось уйти в ванную и долго держать лицо под холодной водой.
Сергей звонил каждый вечер ровно в девять, словно по будильнику. Катя брала трубку и каждый раз отвечала одно и то же, пока он не начинал кричать, что она устраивает ему допрос. Через неделю, в среду, ей пришел файл с таблицей, которую он, судя по шрифту, сделал на рабочем компьютере. Катя сидела на раскладушке с телефоном и увеличивала цифры пальцами, пока мать не забрала у нее из рук остывший чай.
Оле на первый взнос ушло двести шестьдесят тысяч. Еще сто десять стояли в строчке с подписью «долг Вадиму», и рядом мелким шрифтом было приписано, что это за машину, позапрошлый год. На ремонт оставалось сорок тысяч, из которых Рустаму успели заплатить за грунтовку и краску.
– Мам, он мне сказал, что Оле отдал триста восемьдесят, – сказала Катя. – А тут двести шестьдесят.
– Значит, и тут соврал, – ответила Галина Петровна и пошла мыть кастрюлю.
Катя набрала Сергея сама, впервые за неделю.
– Какой Вадим? Какой долг за машину? Мы же ее в кредит брали, я этот кредит с тобой платила!
– На первый взнос не хватало, я у Вадима занял. Тогда еще.
– Почему ты мне ничего не сказал?
– Потому что ты бы опять устроила скандал, Кать. Я хотел тихо закрыть, и все.
Она отключилась и написала ему сообщение, стирая и перепечатывая первую строчку несколько раз: «Теперь мне ясно, почему ты так легко отправил меня к маме». Через минуту телефон зазвонил, и голос у Сергея был сиплый, будто он долго кричал на объекте.
– Ты несправедлива. Я для семьи старался, я одну дыру закрывал, другую…
– Про справедливость мы поговорим потом, – сказала Катя. – Когда ты перестанешь называть вранье попыткой избежать скандала.
В начале ноября Оля нашла однокомнатную квартиру на окраине у знакомой знакомых, которая сдавала ее почти даром, потому что там нужно было заклеивать окна. Перед переездом она приехала к Галине Петровне с большой картонной коробкой, обмотанной скотчем крест-накрест, и с Даней, которого не с кем было оставить. Даня сразу ушел в комнату смотреть мультики, а Оля поставила коробку на кухонный стол.
– Тут все, что Сережа из спальни вытащил. Фотографии, папка твоя, блузка синяя. Я ее погладила, она мятая была.
Катя разрезала скотч ножом и вынула сверху блузку, которая пахла чужим порошком, сладким и детским. Под ней лежала фотография родителей у «Волги», вложенная в целлофановый файл.
– Спасибо.
– Я ему сначала в ноги готова была кланяться, – сказала Оля и вертела в руках шапку. – Он приехал, вещи наши в машину покидал, детям мороженое купил. Я думала, вот брат, вот кто меня не бросит. А он меня спас за счет своей жены и даже не поморщился.
– Я тебя врагом делать не собираюсь, Оль.
– Я сама не хочу больше быть человеком, ради которого он все решает за других. – Оля натянула шапку и тут же стянула ее обратно. – Он правда хотел помочь, Кать. Просто сделал это так, как ему самому было удобнее всего.
Она позвала Даню, долго застегивала ему куртку в прихожей, путаясь в пуговицах, и ушла. Катя вернулась на кухню, повесила синюю блузку на спинку стула и до вечера не убирала ее в сумку. Когда мать спросила, что такого сказала Оля, Катя повторила ей последнюю фразу почти слово в слово, и Галина Петровна долго терла полотенцем уже сухую тарелку.
Через три недели банк прислал Кате уведомление о зачислении на общий счет двухсот семидесяти тысяч. Вечером Сергей позвонил и попросил встретиться где-нибудь на нейтральной территории, и голос у него при этом был такой, будто он заранее выучил эту фразу.
В кафе у метро он пришел пешком, в мокрой куртке, и заказал себе только чай. Катя заметила, что он вертит в пальцах брелок без ключей.
– Ты машину продал?
– Продал. Свою, Олину не стал трогать. Вадиму отдал, что оставалось, а остальное на счет перевел.
– Зачем? Ты же мог дальше молчать. Ты в этом хорошо разбираешься.
Сергей долго размешивал чай, в который не положил сахара, и стучал ложкой о стенки стакана.
– Я когда таблицу эту делал, сидел до часу ночи. Вбил все цифры, посмотрел, и мне самому противно стало, честно. Я помогал Ольке, а в итоге у меня жена у тещи на раскладушке и сестра со мной не разговаривает. Помог, называется.
– Деньги ты вернешь, Сережа, – сказала Катя. – А вот верить тебе я пока не могу. Это будет долго, если вообще будет.
– Я знаю.
Он не стал просить ее вернуться, не стал говорить, что все будет как раньше, и это Катю почему-то сбило сильнее, чем если бы он начал клясться. Когда официантка принесла счет, Сергей положил на него деньги и спросил, глядя в тарелку с салфетками:
– А спальню будем делать? Рустам звонил, спрашивал.
– Я пока не готова про спальню. Нам сначала надо решить, будем ли мы вообще жить вместе.
Он кивнул, надел мокрую куртку и проводил ее до турникетов, держа руки в карманах.
В середине декабря Катя поехала на квартиру забрать зимние вещи и коробку с елочными игрушками, которые хранились на антресоли. Розового самоката у двери больше не было, на коврике осталась только полоска грязи от его колеса. Сергей открыл раньше, чем она успела достать ключ.
– Я все вернул, как было, – сказал он и отступил в сторону. – Посмотри сама.
В спальне стоял ее шкаф с ее платьями, на кровати лежало голубое покрывало, а на подоконнике в ряд стояли рамки с фотографиями родителей. На ковре у окна остались четыре вмятины от ножек манежа, которые Сергей, похоже, пытался распушить щеткой, потому что рядом валялась щетка для обуви. Пятно от утюга возле выключателя никуда не делось.
– Рустам готов начать хоть после Нового года, – сказал Сергей из дверей. – Если мы оба решим.
– И цвет ты уже выбрал? Оливковый, болотный, какой там?
Сергей покачал головой и потер шею.
– Теперь я сначала тебя спрошу. Обо всем, Кать, даже про краску.
Катя улыбнулась впервые за много недель и сразу отвернулась к шкафу, будто искала свитер. Она взяла с полки каталог красок, тот самый, с загнутым на оливковой странице уголком, и села на край кровати.
– Ремонт можно обсудить. Только сначала бюджет, и вместе. Сколько у нас есть на самом деле, сколько мы можем потратить, и чтобы без Вадимов.
Сергей достал телефон, открыл заметки и сел рядом, оставив между ними место, где поместилась бы еще одна подушка. Катя положила каталог себе на колени и начала диктовать: краска, грунтовка, ламинат, работа Рустама. Сергей набирал медленно, двумя пальцами, и после каждой суммы поднимал на нее глаза, проверяя, правильно ли записал.
– Подожди, – сказала Катя, когда он вбил последнюю цифру. – Сотри это все и начни заново. Первой строкой напиши сапоги, а ламинат потом.
Сергей посмотрел на нее, хмыкнул и начал стирать.
