Мирон сидел на краю сиденья и не касался спинки.
– Пристегнись как следует, – сказала я в зеркало. – И ремень под руку не пускай.
Он схватился за ремень безопасности так быстро, будто его поймали. Пристегнулся и снова съехал на самый край.
На переднем сиденье ехал пакет с пирогами. Свекровь пекла их всю субботу, с капустой и с яблоками, и завязала пакет двойным узлом, чтобы не помялись.
У подъезда она стояла в цветастом халате и махала, пока мы не свернули за гаражи. На первом светофоре я написала мужу: «Едем. Всё хорошо, мама довольна».
– Бабушка тебя хвалила? – спросила я.
– Угу.
– А что делали?
– Телик смотрели, – сказал Мирон и отвернулся к окну.
Восемь лет человеку, а ответил ровно так, как Стас отвечает про работу, когда не хочет рассказывать. Я решила, что сын устал. От Кинешмы до дома полтора часа, а в октябре темнеет рано.
Дома муж лежал на диване под пледом, с градусником под мышкой. В пятницу его свалила простуда, поэтому к бабушке Мирон и поехал один.
– Как мама? – спросил Стас.
– Пироги передала, – сказала я.
– Мирон, иди мыться. И спать.
Мирон пошёл в ванную, а я за ним, с чистой пижамой.
– Я сам, – сказал он и встал спиной к стене. – Выйди.
– С каких пор ты меня стесняешься?
– С таких.
Я вышла, постояла за дверью и вернулась с полотенцем, не постучав. Он уже сидел в воде лицом ко мне, но потянулся за мылом на бортике, и спина открылась целиком.
Вся спина была в полосах от ремня. От лопаток вниз, до самой воды.
Я опустилась на край ванны, чтобы не стоять над ним. Полотенце так и осталось у меня в руках.
– Кто? – спросила я.
Он молчал и водил пальцем по воде.
– Мирон. Кто это сделал?
– Бабушка, – сказал он. – Только ты ей не говори, что я сказал. Она сказала, кто родителям жалуется, тот ябеда, и ябеду она больше к себе не возьмёт.
– За что?
– Я тарелку разбил. Из стенки, где красивые. С тётенькой в платье.
«Мадонна». Этот сервиз стоял у свекрови за стеклом, сколько я её знаю, и доставали его только на Новый год.
– Одну тарелку? – спросила я.
– Одну, – сказал он и заплакал без звука, одними плечами. – Мам, я нечаянно.
Стас сначала не поверил. Он стоял в дверях ванной, завернувшись в плед, как в плащ, и смотрел не на сына, а на меня.
– Да ну, – сказал он. – С турника, может, сорвался. Или с пацанами во дворе.
– С пацанами ремнём? Посмотри на него.
Он посмотрел. Потом ушёл на кухню, и я пошла следом и закрыла за собой дверь.
– Ну всыпала, – сказал Стас уже тише. – Ну погорячилась мать. Лар, меня так растили. Меня ремнём до шестого класса гоняли, и ничего, вырос.
– Вырос, – сказала я. – И смотришь на спину сына и говоришь «ну всыпала».
Я набрала свекровь и включила громкую связь. Телефон лёг на стол между нами, экраном вверх.
– Доехали? – бодро спросила Римма Аркадьевна. – Пироги не помяли?
– Вы били Мирона ремнём, – сказала я.
Пауза вышла короткой. Отпираться она не стала.
– Наказала, – поправила свекровь. – Он тарелку из «Мадонны» грохнул, носился по комнате, как оглашённый. Я этот сервиз тридцать пять лет берегу, у меня ни одна тарелка не разбилась. Ремень ещё никого не испортил, Стасик подтвердит. Стасик, ты слышишь?
Стас смотрел в стол.
– Значит, так, – сказала она, не дождавшись. – На осенние каникулы внука опять ко мне. Марго Тимошу привезёт, с двумя мне веселее. Я уже пообещала.
– Не привезём, – сказала я.
– Это не тебе решать, Лариса. Это мой внук.
Трубку она положила первой.
Я открыла банковское приложение.
– Ты что делаешь? – спросил Стас.
– Отключаю автоплатёж за её квартиру. И перевод на лекарства.
– Ты же сама их подключала.
– Сама подключила, – сказала я и нажала «Отключить». Приложение переспросило, уверена ли я. Я была уверена.
– У неё пенсия – слёзы, – сказал Стас. – Ты мать без света оставишь.
– Свет у неё будет. Платить за него будет кто-нибудь, кто не бьёт моего сына.
Стас взял со стола градусник, посмотрел на него так, будто ответ был там, и ушёл в комнату. Из ванной позвал Мирон: вода остыла.
В половине двенадцатого Стасу позвонила мать. Он вышел говорить на балкон в одних носках, с температурой тридцать восемь, и плотно закрыл за собой дверь.
***
Утром Стас сварил кофе на двоих, и по этому я догадалась, что разговор будет трудный.
– Мама всю ночь не спала, – сказал он. – Давление. Говорит, ты её опозорила перед всем подъездом.
– Перед каким подъездом? Я с ней по телефону говорила.
– Она соседке рассказала.
– А про то, что выпорола внука, она соседке тоже рассказала? – спросила я.
Стас поставил передо мной чашку и сел напротив.
– Лар, давай без войны. Ты включаешь обратно перевод. Мать больше руку не поднимет, я ей вчера сказал. А с Мироном я сам поговорю. Чтобы в гостях не носился.
Это «не носился» и решило дело. Я встала, вылила свой кофе в раковину и поставила чашку вверх дном на сушилку.
– Ты поедешь к ней в субботу, – сказала я. – Сам. И скажешь, что внука она больше не увидит. Ни на каникулах, ни на Новый год. Никогда.
– Ты в своём уме? Это моя мать.
– А это твой сын. Не поедешь – в воскресенье мы с Мироном переезжаем к моей сестре. И ты будешь видеть его по выходным, как бабушка.
Стас долго молчал. Потом усмехнулся, нехорошо, одной стороной рта.
– Ну давай ещё побои сними, – сказал он. – Напиши на мать заявление. Пусть кинешемский участковый её допрашивает. Она шестьдесят пять лет прожила и ни разу в полиции не была.
Фотографии у меня были: я сделала их ночью, пока Мирон спал на животе. И травмпункт на соседней улице работает круглосуточно. Я не поехала. Не из жалости к свекрови. Я не могла представить, как Мирон снова снимает футболку перед чужой тёткой в халате и рассказывает про тарелку. И ещё Стас мне бы этого не простил, а я тогда ждала, что он встанет рядом со мной сам.
– Суббота, – сказала я. – Решай.
Он ушёл на работу, не допив.
Марго позвонила мне в аптеку в среду, в самый наплыв, когда очередь стояла до дверей.
– Ты маму голодом решила уморить? – спросила золовка вместо «здравствуй». – Ну шлёпнула она, подумаешь. Нас в детстве знаешь как? И ничего.
– Марго, у меня покупатели, – сказала я.
– Подождут твои покупатели. Ты перевод верни, мама с него Тимоше садик оплачивает. Мне что теперь, самой платить?
Я отдала женщине в берете капли от насморка и сдачу. Значит, мои деньги «на лекарства» четыре года уходили в Тимошин садик.
– И из-за чего весь сыр-бор, – не унималась Марго. – Из-за тарелки? Да у мамы этой «Мадонны» половины нет. Она её об папу перебила, когда он к своей Людмиле уходил. Через весь двор кидала.
В стенке у свекрови тарелок и правда стояло меньше, чем чашек. Я пятнадцать лет думала, что сервиз так и продавали.
– Мама говорит, что тридцать пять лет его бережёт, – сказала я.
– Так она то, что осталось, бережёт, – сказала Марго, будто это всё объясняло. – В общем, включи обратно и не позорься.
Я нажала отбой и обслужила ещё четырёх человек. В перерыв открыла «Авито» и набрала: «Мадонна тарелка». Нашлась одна, в Костроме, с той же дамой в голубом платье. Под фотографией стояло: 1 400 ₽. Я написала продавцу, что беру, и оплатила доставку.
Вечером Стас увидел уведомление у меня на телефоне.
– Тысяча четыреста за тарелку? – спросил он. – За одну? Лар, да она её об пол шарахнет.
– Пусть шарахнет, – сказала я. – Свою.
– Ты понимаешь, что из мухи слона делаешь? Меня так растили, и Марго так растили. Нормальные люди выросли.
Я не стала отвечать. Он постоял в дверях, взял ключи от машины и вышел, а через десять минут прислал сообщение: «Еду в субботу. Только Мирона не настраивай».
***
В субботу Стас уехал в Кинешму в восемь утра. Из окна я видела, как он стоит у машины и курит, хотя бросил ещё весной.
Мы с Мироном сходили за тарелкой в пункт выдачи. Коробка оказалась крохотной, обмотанной скотчем в три слоя. Дома Мирон распаковал её сам, сидя на краю табуретки, и долго разглядывал даму в голубом.
– Это бабушкина? – спросил он.
– Такая же, – сказала я. – Отвезём бабушке, вместо той.
– А Тимоше тоже купят?
– Зачем Тимоше?
Мирон положил тарелку на стол и отодвинул от себя.
– Это же Тимоша разбил, – сказал он. – Бабушка стекло в стенке открыла, тарелки нам показывала, а он с дивана прыгал и ногой задел. Бабушка сказала, Тимошу нельзя, у него мама потом неделю орёт. А я старший, значит, я и виноват. И чтобы я всем говорил, что это я.
– Ты мне сказал, что разбил сам.
– Бабушка велела, – сказал он. – А тётя Марго на кухне сидела, она за Тимошей приехала. Она сказала: правильно, мам, пусть привыкает.
Тарелку разбил шестилетний Тимоша. Выпороли за неё моего сына. А Марго, мать Тимоши, всё это слышала из кухни, пила чай, а в среду звонила мне требовать деньги на садик.
Сколько раз я сама повторяла Мирону: у бабушки слушайся? Вот он и слушался. До конца.
– Мам, ты злишься? – спросил он.
– Не на тебя, – сказала я. – На тебя никогда.
Стас вернулся в первом часу. Снял ботинки, сел в прихожей прямо на обувницу и так и сидел в куртке.
– Ну? – спросила я.
– Ничего, – сказал он. – Я зашёл, начал про Мирона. Она даже не дослушала. Сказала: или ты мне сын, или подкаблучник, выбирай прямо здесь. И пошла дверь открывать.
– И ты?
– И я вышел. Чаю даже не попил. – Он помолчал. – В коридоре на гвозде ремень висит. Отцовский. Я его с десяти лет там помню. До сих пор висит.
Он сказал это так, будто увидел его сегодня в первый раз.
– Тарелку разбил Тимоша, – сказала я. – Мирон сегодня рассказал. Бабушка велела ему взять на себя, потому что Тимошу нельзя. Марго сидела на кухне и сказала ей: правильно, пусть привыкает.
Стас поднял голову.
– Марго знала?
– Марго знала. И в среду звонила мне за перевод, потому что с него, оказывается, четыре года платили Тимошин садик.
Он достал телефон, нашёл сестру и долго смотрел на её фотографию. Не позвонил. Убрал телефон обратно в карман куртки.
Вечером в семейном чате, где сидели свекровь, Марго, тётя Вера и вся кинешемская родня, появилось сообщение. Римма Аркадьевна звала всех двадцать пятого в кафе «Волжанка» на свой юбилей. Последней строчкой стояло: «Мирона привезите, я ему подарок купила».
Будто ничего и не было.
Ответ я написала при Стасе, чтобы он видел каждое слово: «Приедем со Стасом. Мирона не будет. Ни на юбилее, ни на каникулах, ни потом».
Марго поставила под моим сообщением смеющийся смайлик. Свекровь промолчала.
– Ты правда хочешь туда ехать? – спросил Стас.
– Хочу, – сказала я. – Тарелку отвезти.
***
До Приволжска мы ехали молча. Потом Стас сбавил скорость на повороте и сказал, не глядя на меня:
– Давай без сцены. Отдашь коробку, посидим часок и уедем.
– Посидим, – сказала я.
– Лар, я серьёзно. Там тётя Вера, соседи. Шестьдесят пять маме один раз в жизни исполняется.
– Мирону восемь тоже один раз в жизни, – сказала я.
Он помолчал. Дворники ходили по сухому стеклу, хотя дождь кончился ещё на выезде из Иванова.
– Ты же знала, какая она, – сказал Стас. – Я тебе про ремень на гвозде ещё до свадьбы рассказывал. И сама Мирона к ней возила, каждый месяц.
Что тут возразишь? Я сама собирала ему рюкзак, сама сажала в машину и сама говорила: у бабушки слушайся. Мне было удобно: у меня смена по выходным, а ребёнок пристроен.
– Знала, – сказала я. – Поэтому и еду.
Стас включил поворотник и до самой Кинешмы больше ничего не сказал.
«Волжанка» была на втором этаже, над хозяйственным магазином. Длинный стол, белые скатерти, на стене золотые шары в виде шестёрки и пятёрки. Свекровь сидела во главе, в бордовом платье и с новой укладкой, и принимала поздравления, как орден.
Мирон остался у моей сестры. Стас нёс цветы, я – коробку, перевязанную лентой.
– А внук где? – спросила свекровь, не вставая. – Я же написала.
– Я тоже написала, – сказала я.
Она поджала губы и отвернулась к тёте Вере. Марго сидела через два стула с мужем, Тимоша возился под столом с машинкой.
Тосты шли по кругу. Соседка по площадке говорила про золотые руки, тётя Вера – про то, как сестра в девяностые одна подняла двоих детей. Потом свекровь поднялась сама, с рюмкой.
– Я своих детей в строгости растила, – сказала она. – Без сюсюканья. И посмотрите, какие выросли. Сын при должности, дочь при семье. Кто строгости боится, тот потом и плачет.
Все захлопали. Стас не хлопал.
Я встала, взяла коробку и прошла вдоль стола к свекрови. Стало слышно, как в углу гудит холодильник с напитками.
– Римма Аркадьевна, это вам, – сказала я. – От нас с Мироном.
Она развязала ленту и сняла крышку. Внутри, в мятой бумаге, лежала тарелка с дамой в голубом платье.
– Это что? – спросила свекровь.
– «Мадонна», – сказала я. – Взамен той, за которую вы выпороли Мирона ремнём. Я нашла такую же, целую.
За столом стало тихо. Тётя Вера опустила вилку.
– Только разбил её не Мирон, – сказала я. – Её разбил Тимоша. Вы это знали и велели Мирону взять вину на себя, потому что Тимошу нельзя. А Марго сидела на кухне и сказала вам: правильно, пусть привыкает.
– Ты больная? – Марго вскочила. – При ребёнке!
Тимоша вылез из-под стола с машинкой в руке и смотрел на мать.
– Я нечаянно, – сказал он. – Я не хотел.
Лицо у меня загорелось до самых ушей. Но я договорила.
– Переводов больше не будет, – сказала я свекрови. – Ни за квартиру, ни на садик, ни на лекарства. И Мирона вы больше не увидите.
Свекровь поставила рюмку и посмотрела не на меня, а на сына.
– Стас. Или ты сейчас остаёшься, или ты мне не сын.
– Мам, ты это уже говорила, – сказал Стас. – Неделю назад. Я тогда ушёл.
Он взял меня за локоть, и мы пошли к выходу. За спиной Марго кричала, что я испортила маме праздник, кто-то на неё шикал, тётя Вера звала Стаса по имени. Тарелка осталась на столе, в коробке, среди салатов.
Стас задержался в гардеробе за куртками, и на крыльцо я вышла одна. Внизу, у входа в хозяйственный, горел фонарь, пахло мокрыми листьями. Я стояла и ждала, когда затрясутся руки, а они не тряслись. Я просто дышала, глубоко, до самого дна, и никто не стоял у меня за спиной.
***
Прошло два месяца. Свекровь не звонит ни Стасу, ни мне. Марго по выходным отвозит Тимошу к бабушке, как раньше, и выкладывает в семейный чат фотографии: Тимоша на диване, Тимоша с пирогом, подпись «бабушкино солнышко». Из чата я так и не вышла.
В ноябре Стас один раз уехал в Кинешму и вернулся через три часа. Сказал, что постоял у её подъезда, посмотрел на окна и поехал обратно. Больше не ездил.
В декабре у Мирона день рождения. Марго написала брату, что бабушка купила внуку подарок и передаст через неё, «если вы не звери». Стас пока не ответил. Я тоже.
Может, при Тимоше и не надо было.
В субботу мы с Мироном возвращались из бассейна. Я посмотрела в зеркало. Мирон спал на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и ремень лежал у него поперёк груди, как положено.
