– Ну ты же богатая! – кричала мать. – Поживёшь на съёмной, не переломишься. Сестре эта квартира нужнее, у неё ребёнок, а ты одинокая!
Кричала она у меня на кухне, стоя возле холодильника, и рукой при этом почему-то показывала на микроволновку. Я потом долго думала, при чём тут микроволновка. Наверное, ни при чём.
– Мам, нет, – сказала я. – Сядь. Чаю налью.
– Не надо мне твоего чаю.
Села всё-таки. Мне сорок один год, я зубной техник, у меня маленькая лаборатория на Тутаевском шоссе и две сотрудницы. В хороший месяц выходит сто сорок тысяч, в плохой семьдесят с чем-то. Для мамы это «богатая». Для меня это пять лет ипотеки, которую я закрыла досрочно в апреле, и заказы на выходных, когда сидишь над чужими мостами до двух ночи.
Сестра Оксана младше меня на семь лет. В августе от неё ушёл муж, Стас, снял себе студию возле вокзала и пропал. Оксана с семилетним Дениской осталась в съёмной однушке за тридцать две тысячи пятьсот, которую одна не тянет.
– Я ж не для себя прошу, – мать подвинула к себе сахарницу и отодвинула обратно. – Ты одна. Тебе что двушка, что комната. А им вдвоём где? У тебя лаборатория, ты на море каждое лето ездишь.
– Я на море была один раз. В Анапе, позапрошлым летом, и неделю там шёл дождь.
– Ну вот, ездишь.
– Им снимать, как всем. Я помогу. Пятнадцать тысяч в месяц могу давать, до лета.
– Подачки.
– Это не подачки, это половина аренды.
– А квартира, между прочим, и на мои деньги куплена, – сказала она и отвернулась к окну.
Вот тут я, конечно, разозлилась. Пять лет назад, когда я собирала первый взнос, мама продала бабушкин гараж и отдала мне двести четырнадцать тысяч. Сама принесла, в конверте из-под поздравительной открытки, ещё сказала тогда: «Это тебе, Верочка, на гнездо». Никто ни про какой долг не говорил, никаких бумажек мы не писали. Остальное, без малого три миллиона с процентами, я выплачивала сама.
– Хочешь, я тебе эти двести четырнадцать верну? Хоть завтра.
– Деньгами откупиться хочешь, – мать встала. – Сестру на улицу, а матери конверт. Хорошо тебя жизнь научила.
– Её никто на улицу не гонит, мам. У неё есть съёмная. И у тебя двушка.
– Про меня не начинай.
Ушла, не попрощавшись. В прихожей долго не могла попасть ногой в ботинок, я подошла помочь, она отдёрнула руку. А банку с кабачковой икрой, которую принесла, всё равно оставила на тумбочке. Мама всегда так: ругается, а банку оставляет.
***
Оксана позвонила на следующий вечер, в среду. Нет, вру, в четверг: в среду я до девяти сидела в лаборатории, у нас сломалась печь для керамики, и мастер приехал только к восьми. Значит, в четверг.
– Ты маме что наговорила? – начала она без всякого «привет». – Она полночи давление мерила.
– Я ей сказала, что квартиру не отдам. И что могу помогать с арендой.
– Мне не нужна аренда, Вер. Мне нужно, чтобы меня с ребёнком через полгода опять не выкинули. Хозяйка уже намекает, что дочку из Питера ждёт.
– Найдёшь другую.
– За тридцать две? С ребёнком и без мужа? Ты вообще когда последний раз квартиру снимала?
Последний раз я снимала шесть лет назад и, честно говоря, помнила это плохо. Помнила хозяйку, которая приходила без звонка проверять, не курю ли я. И сломанный бачок, который я чинила сама по видео из интернета, стоя на унитазе в носках.
– Оксан, а почему не к маме? У неё же двушка.
Она помолчала.
– Мама говорит, у неё давление. Ей покой нужен. Дениска шумный.
– А мне, значит, покоя не надо.
– У тебя денег много, – сказала она устало, без злости даже. – Снимешь себе хорошую. Тебе же не с ребёнком.
Тут надо объяснить одну вещь, чтобы вы поняли, почему меня так задело. Оксане всегда было нужнее. Когда мне было пятнадцать, а ей восемь, мне купили куртку на рынке, а ей в магазине, потому что маленьким в дешёвом нельзя, простынет. Когда я поступила в медколледж, мама сказала: «Ты сильная, сама». Скажете, мелочь, тридцать лет прошло. Может, и мелочь. Только я эту куртку до сих пор помню, она была цвета варёной свёклы, и молния на ней заедала с первого дня.
Ну, не о том.
– Я тебе предлагаю пятнадцать тысяч в месяц, – повторила я. – Это то, что я могу.
– Ты можешь гораздо больше, – сказала Оксана и отключилась.
Я ещё посидела с телефоном. За стенкой у соседей кто-то разучивал на пианино одну и ту же гамму и сбивался всё время на одном месте. Потом я пошла и съела две ложки маминой кабачковой икры прямо из банки, стоя у открытого холодильника.
Кто поливал мои цветы
В конце сентября я уехала в Казань на курсы, на пять дней, учились моделировать коронки на компьютере. Ключи от моей квартиры у мамы были давно, ещё с ремонта: «на всякий случай, цветы полить». Цветов у меня три горшка, фикус и два кактуса без названия, и мама их правда поливала, когда я уезжала. Перед отъездом я даже позвонила ей, напомнила про фикус. Она сказала: «Полью, полью», голосом вполне мирным. Я ещё обрадовалась, что отходит.
Вернулась в пятницу поздно вечером. Открыла дверь, а в прихожей детские кроссовки с мигающими подошвами. И пахнет жареной картошкой с луком.
Оксана стояла у моей плиты в моём фартуке. За столом Дениска раскрашивал что-то фломастерами, подложив под лист рекламную газету, а рядом с ним, на моём табурете, сидела мама.
– Ты чего так рано? – спросила мать. Хотя я приехала ровно тогда, когда говорила.
– Это что?
– Не начинай при ребёнке, – Оксана выключила конфорку. – Нас хозяйка попросила раньше съехать. Куда нам было?
– И давно вы тут?
– Со вторника.
Со вторника. То есть пока я в Казани записывала в тетрадку про углы скоса, у меня в маленькой комнате, где стоит рабочий стол и лампа с лупой, разложили диван и рассовали по полкам детские вещи. Я заглянула туда. Мои коробки с гипсовыми моделями стояли в коридоре у шкафа. Лампу кто-то снял со стола и поставил на пол, к батарее.
– Мам, ты им открыла?
– Я ж не для себя, – мать встала. – Ну куда им было, на вокзал? Ты бы своими глазами посмотрела, в каких условиях. Там плесень по углам.
– Ты могла их к себе взять.
– У меня давление, ты знаешь.
Дениска поднял голову и сказал:
– Тётя Вера, а у тебя кактус колючий, я укололся.
И показал палец. Я сказала, что трогать не надо было, кактусы для того и колючие. Получилось грубо, он сразу уткнулся обратно в свой рисунок.
– Значит, так, – сказала я. – До воскресенья вечера. Дальше ищите, где жить. С арендой помогу, как обещала.
– Ты с ума сошла? – Оксана даже засмеялась. – За два дня?
– У вас было со вторника.
– Вер, ну ты же видишь, – Оксана кивнула на сына. – Он только привык в новую школу ходить. А тут остановка рядом, двадцать первая маршрутка прямо до школы. Я узнавала.
Вот это «я узнавала» меня почему-то задело больше всего. Значит, она и маршрутку уже посчитала, пока я в Казани сидела.
Мать ничего не ответила. Взяла сумку и пошла к двери. Я протянула руку:
– Ключи оставь.
Она полезла в сумку и рылась долго, перебирала какие-то квитанции, пакетик с таблетками, очешник, носовой платок.
– Нету. Потеряла, видно.
– Мам.
– Потеряла, говорю.
Так эти ключи и не нашлись, кстати. Я до сих пор не знаю, были они у неё в сумке или нет.
***
Ночью я лежала и слушала, как за стенкой кашляет Дениска. Сухо так, с перерывами. Оксана вставала, шла на кухню, гремела кружкой, потом шла обратно. Около трёх кашель затих.
А может, правда? Ну что мне эта двушка. Сниму однушку возле лаборатории, ездить будет ближе. Полгода, год, Оксана встанет на ноги. Ребёнок кашляет, а я тут лежу и считаю квадратные метры. Противно мне от себя стало, если честно. Я даже встала, налила воды и стояла у тёмного окна, пока не замёрзли ноги.
А потом вспомнила, как мама рылась в сумке. И что Оксана со вторника мне ни разу не позвонила. Пять дней жила в моей квартире и даже в семейный чат ничего не написала, где мы обычно кидаем друг другу открытки с котами по праздникам. Я снова легла.
Утром в субботу я написала от руки, в двух экземплярах: я, такая-то, собственник квартиры, проживание Оксаны и её сына в квартире не разрешала и не разрешаю, прошу освободить жильё до двенадцатого октября. Хотела сначала написать «до воскресенья», а написала две недели. Сама не знаю, почему. Наверное, из-за кашля.
Оксана читать не стала.
– Ты мне повестку пишешь? Родной сестре?
– Подпиши, что получила.
– Не буду.
Тогда я позвонила соседке, Римме Аркадьевне с пятого этажа. Она бывший завуч и такие вещи любит. Пришла в халате и с собакой, маленькой рыжей, которая всё время чихала. Римма Аркадьевна при Оксане вслух прочитала бумагу, расписалась внизу, что вручение было при ней и что от подписи отказались, поставила дату. Собака за это время чихнула раз шесть.
– Удачи вам, девочки, – сказала Римма Аркадьевна в дверях. Непонятно кому.
Комната, которая сдаётся
Юриста мне посоветовала Лиля, моя сотрудница, у которой сама когда-то были похожие дела с бывшим мужем. Звали юриста Маргарита Олеговна, офис над аптекой на улице Свободы. В кабинете почему-то пахло мандаринами, хотя на дворе стоял октябрь и мандаринов я нигде не видела. У подоконника был прислонён детский самокат без переднего колеса.
Она слушала не перебивая и рисовала что-то на полях блокнота, какие-то квадратики.
– Сестра у вас зарегистрирована?
– Нет. Она прописана у мамы.
– Договор найма, хоть устный, вы с ней заключали? Деньги она вам платила?
– Нет. Я её вообще не пускала, её мама пустила, ключами.
– Тогда смотрите, – она развернула ко мне блокнот. – Собственник вы. Живут они без вашего согласия, письменное требование вы вручили, при свидетеле, это правильно. Если к сроку не съедут, вариант первый: иск о выселении. Это суд, месяца два-три, может, дольше, и с ребёнком суд будет смотреть внимательно. Но шансы у вас хорошие, потому что у неё есть где жить, есть место регистрации.
– А второй?
– Второй. Замок в своей квартире вы вправе поменять когда угодно. Но, – она подняла ручку, – вещи не выбрасывать, не портить, на лестницу не выставлять. Опись, видео, свидетель. И передать вещи туда, где у неё есть право жить. Вы меня поняли?
– А мама говорит, квартира и на её деньги куплена. Двести четырнадцать тысяч на первый взнос.
– Расписка есть? Договор займа?
– Нет. Она их подарила.
– Ну так и пусть будет подарок, – Маргарита Олеговна пожала плечами. – Собственник от этого не меняется. Захочет мама считать это долгом, пусть доказывает, только доказывать ей нечем.
Я поняла. Взяла она за консультацию две тысячи четыреста. Сначала сказала полторы, потом что-то посчитала в телефоне и сказала две четыреста, я не стала спорить.
На крыльце я ещё постояла. Подумала, что вариант с судом честнее, а вариант с замком быстрее. И что, наверное, хороший человек вообще бы между ними не выбирал.
***
Двенадцатое октября пришлось на воскресенье. Оксана никуда не съехала и вещи не собирала. В семейном чате, где я, мама, Оксана, двоюродная сестра Лариса из Рыбинска и тётя Нина, появилось Оксанино сообщение, ни к кому не обращённое: «Некоторые считают, что ребёнок может жить на вокзале». Тётя Нина поставила плачущий смайлик, а мы с Ларисой промолчали.
Мне потом Римма Аркадьевна рассказала, что видела Оксану на лавочке у подъезда, та плакала в телефон и говорила кому-то: «Да ей не жалко, у неё лаборатория, она нас из принципа». Римма как раз гуляла рядом с собакой. Может, что-то и не так расслышала, собака же чихает.
В понедельник вечером мама пришла ко мне одна. Позвонила в дверь, своим ключом открывать не стала, я это отметила.
Мы сели на кухне. Оксана с Дениской были в комнате, у них там работал мультик про каких-то говорящих машинок.
– Вера, я устала, – сказала мама. И я вдруг увидела, что она правда устала. Плечи опущены, пальто застёгнуто не на ту пуговицу, и она этого не заметила. – Я вас обеих одна тянула. Отец ушёл, тебе девять было, ей два. Я на двух работах. Ты не помнишь.
– Я помню.
– Ну вот. Ты сильная выросла. А она нет. Я за неё боюсь, понимаешь? Ночью проснусь и боюсь. Я ж не для себя за неё прошу.
Я налила ей чаю, она взяла кружку обеими руками и не пила.
– Мам, почему не к тебе? Только честно. Не про давление.
Она долго молчала. Потом сказала в кружку:
– Я комнату сдаю. Студентке из медуниверситета. Двенадцать тысяч. С пенсии моей, сама знаешь, на лекарства не хватает.
Я сначала даже не поверила.
– И давно?
– С весны.
С весны. То есть всё это время, пока я слушала про давление и шумного Дениску, у мамы в маленькой комнате жила чужая девочка за двенадцать тысяч. А мне предлагали переехать на съёмную, чтобы мамины двенадцать тысяч остались при ней. Я считала это в голове, пока мама смотрела в кружку, и никак не могла досчитать до конца.
– Ты могла мне сказать. Я бы тебе эти двенадцать давала.
– Не хотела у тебя просить, – ответила мама. – Гордость, наверное.
Вы бы что сделали? Я вот правда не знала. С одной стороны, маму мне было жалко до слёз, она сидела в пальто не на ту пуговицу. С другой, получалось, что все в этой семье берегут свою гордость и свои двенадцать тысяч, и только моя квартира почему-то общая.
Мама ушла около десяти. В прихожей я перестегнула ей пальто, и она не отдёрнулась.
Опись на двух листах
В пятницу Оксана сказала, что они с Дениской на выходные едут к маме: у мамы в субботу день рождения, шестьдесят семь, и ночевать они останутся там, на раскладушке. Собрали рюкзак, забрали торт, который Оксана пекла у меня на кухне весь четверг. Медовик. Пахло на всю квартиру, и я, дура, ещё отщипнула кусочек от обрезков.
Как только за ними закрылась дверь, я позвонила мастеру. Он приехал через час, молодой парень, а в машине у него на переднем сиденье спал толстый серый кот в шлейке. Я спросила, зачем кот. Мастер сказал, что кот с ним везде ездит, иначе дома орёт и соседи жалуются. Замок он поменял минут за сорок, взял шесть тысяч восемьсот с установкой.
Потом поднялась Римма Аркадьевна, уже без собаки. Я включила на телефоне видео и стала собирать вещи. Каждую называла вслух: куртка детская синяя, Оксанины джинсы две пары, школьный рюкзак, пакет с лекарствами, зарядка, пижама с динозаврами. Римма Аркадьевна записывала в тетрадку своим учительским почерком. Вышло два листа с обеих сторон. Я сложила всё в шесть коробок из-под гипса и подписала маркером. Рисунки Дениски, прилепленные к шкафу на скотч, сняла и убрала в отдельный файл, чтобы не помялись. Пакет с лекарствами положила сверху в первую коробку и написала на ней отдельно: «лекарства, Денис». Мало ли, кашель опять.
Один рисунок оставила. Он висел на холодильнике под магнитом: кактус, а рядом человечек с огромным пальцем. Не знаю, зачем оставила.
В субботу в два часа дня я вызвала грузовое такси. Водитель всю дорогу слушал аудиокнигу в одном наушнике, мне долетали только отдельные слова, что-то про Бородино и про лошадей. Римма поехала со мной, сказала: «Свидетель так свидетель, до конца».
Дверь у мамы открыла студентка, высокая девочка в очках, с полотенцем на голове. Увидела коробки и крикнула вглубь квартиры: «Людмила Сергеевна, к вам». Из комнаты доносились голоса, приехала тётя Нина, кто-то смеялся.
Мама вышла в нарядной блузке. Оксана за ней.
– Это что? – спросила Оксана.
– Ваши вещи. По описи. Вот опись, вот копия, распишись, что получила.
– Ты замок поменяла?
– Поменяла.
– А если бы мы сегодня вечером вернулись? С ребёнком, под дверь?
– Вы бы вернулись под мамину дверь. Вот сюда. Здесь ты прописана.
Тётя Нина выглянула из комнаты с салатницей в руках, посмотрела на нас и ушла обратно, ничего не спросив.
– Вера, ты в своём уме? У мамы день рождения!
– Я знаю. Мам, с днём рождения, – я протянула ей пакет, там был халат, купила его ещё в сентябре. – Оксана здесь прописана, у неё здесь есть право жить. У меня перед ней такой обязанности нет.
Мама взяла пакет. Посмотрела на коробки, на студентку, которая так и стояла с полотенцем, на Римму Аркадьевну, потом на меня.
– Я ж не для себя просила, – сказала она тихо.
– Я знаю, мам.
Оксана опись так и не подписала. Подписала Римма, что от подписи отказались, второй раз за месяц. Дениска выглянул из-за бабушкиной спины, посмотрел на коробку с надписью «игрушки» и ничего не сказал. Вот этого я, наверное, долго не забуду.
***
Сейчас середина декабря. Пишу вам на той самой кухне.
Из семейного чата меня удалили на следующий день, сделала это Оксана, она там администратор. Тётя Нина один раз позвонила и сказала, что я жестокая и что мама после того дня рождения неделю лежала. Лариса из Рыбинска написала мне отдельно: «Ты молодец, но я тебе этого не говорила».
Студентка от мамы съехала в конце октября. Это я знаю от Риммы, а Римма от кого, понятия не имею. Значит, Оксана с Дениской живут теперь в маминой маленькой комнате, а мама без своих двенадцати тысяч. В ноябре я перевела ей двенадцать тысяч, через час перевод вернулся обратно. В декабре переводить уже не стала.
Платит ли Стас алименты, я не знаю. Мамины ключи так и не нашлись, хотя теперь они ни к чему.
Рисунок с кактусом висит на холодильнике. Я пару раз его снимала, хотела выбросить, и вешала обратно под магнит.
Ну и вот. Квартира моя, в маленькой комнате опять стоит рабочий стол и лампа с лупой. По вечерам сижу, подтачиваю коронки, иногда включаю радио, чтобы не было совсем тихо.
