Таксист поставил на коврик третью сумку, сверху пристроил телевизор в пупырчатой плёнке и ушёл вниз пешком, не дожидаясь лифта.
– Ну что застыла, Дина? – сказала мама. – Принимай, я с вещами.
– Вижу, – сказала я. – Телевизор тоже погостить приехал?
– Не ёрничай. Я квартиру продала.
Она сказала это тем голосом, каким говорят «хлеба купила». Расстегнула пальто прямо на площадке и стала перечислять. Покупатель нашёлся за месяц, Славины кредиты закрыты все, остальное он взял на кофейню. Помещение у вокзала, проходное место, вывеску уже заказали.
– А себе? – спросила я. – Себе ты что оставила?
– На однушку всё равно бы не хватило, – мама махнула перчаткой. – А Славе нужно сейчас, а не потом. Я в октябре в банке полдня просидела, всё по его делам оформляла.
Соседка Зоя приоткрыла свою дверь на цепочку, посмотрела на телевизор и закрыла обратно. Зоя дружила с Тамарой Ильиничной, у которой мы снимали эту квартиру.
– А сама ты где жить собралась? – спросила я.
– У вас, где ещё. Сын – опора, на нём теперь дело. А ты дочь. Дочь мать не бросит.
– Мам, а опора знает, что ты приехала не к ней, а ко мне?
Мама пропустила это мимо ушей и толкнула сумку через порог. Колёсики проехали по Матвейкиным кроссовкам.
Я взяла сумку за ручку и выставила обратно на коврик.
– Чаю попьёшь, – сказала я. – Жить у нас ты не будешь.
– Это как понимать?
– Как сказала. Заходи, разувайся. Сумки постоят здесь.
Мама посмотрела на меня так, будто я заговорила по-китайски. Потом на сумки, потом на телевизор.
– Ничего, – сказала она и прошла в прихожую прямо в сапогах. – Вот придёт Георгий, с ним и поговорю. В доме мужчина решает.
***
Мама села на табуретку у окна, отодвинула Матвейкину тетрадь по математике и положила руки на стол, как на трибуну.
– Я тебя растила. Ночей не спала.
– Ты Славу растила, – сказала я и поставила перед ней чашку. – Меня ты кормила. Это правда, спасибо.
– Вот как ты заговорила.
– Я так всегда говорила. Когда мы с Гошей начали копить на первый взнос, ты сказала: «Сами, у Славика кредит за машину». Копим до сих пор. Нам на свадьбу – сервиз «Мадонна», ему через месяц – первый взнос за машину. Матвея ты из садика за все четыре года забрала два раза. Я тебе это ещё на его семилетии сказала, при всех.
– При всех ты мне нахамила.
– При всех я сказала правду. И сейчас скажу: я тебе не запасной аэродром.
Мама достала из рукава платок. Платок был сухой, и она подержала его у глаз просто так, для порядка.
– Мне шестьдесят шесть лет. Давление. Куда я пойду, на вокзал? Пусть люди посмотрят, как родная дочь мать на лавку выставила.
– Ты сама продала квартиру, – сказала я. – И сама решила, кому отдать деньги. Меня никто не спрашивал. А жить ты пришла ко мне.
Пока я резала хлеб, мама сходила на площадку и затащила телевизор в прихожую. Сумки не тронула, тяжёлые. Телевизор встал у стены экраном к вешалке, как будто его тоже наказали.
В семь щёлкнул замок. Гоша вошёл, обошёл телевизор, увидел сумки за дверью и всё понял без объяснений. Я ему ещё в обед написала.
– Георгий, хоть ты ей скажи, – сказала мама, не дав ему снять куртку. – Ты хозяин. Я лягу в Матвейкиной комнате, ребёнку на кухне раскладушку поставим, ему всё равно, он молодой. И пропишете меня, мне к поликлинике прикрепиться надо.
– Людмила Аркадьевна, – сказал Гоша и сел напротив. – Мы тут не хозяева. Квартира Тамары Ильиничны. В договоре нас трое: я, Дина и Матвей. Других жильцов – только с её согласия, а прописывать она не прописывает никого. Я ей днём звонил. Она сказала – нет.
– А ей и знать незачем.
– Она в соседнем подъезде живёт и двадцатого сама счётчики снимает. Узнает к ужину.
Из коридора высунулся Матвей с ложкой от йогурта.
– Бабушка, а давай ты у дяди Славы в кофейне поживёшь? Там же диваны будут.
– В кофейне не живут, – отрезала мама.
– А на кухне на раскладушке живут? – спросил Матвей и ушёл обратно к мультикам.
Гоша закашлялся в кулак. Я отвернулась к плите, чтобы мама не видела моего лица.
Потом взяла телефон и набрала брата. Включила громкую связь и положила телефон на середину стола, рядом с маминым платком.
– Дин, давай быстро, я на объекте, – сказал Слава.
– Мама у меня, с сумками. Жить пришла. Ты когда её заберёшь?
– Куда я её заберу? У нас с Кристиной однушка, Кристина и так на взводе. У меня запуск, мне вообще не до этого.
– Мама твои кредиты закрыла своей квартирой. Жить ей негде. Забирай.
– Я ей сказал – сними что-нибудь! Деньги-то есть. Она трогать не хочет, упёрлась. Всё, Дин, мне поставщик звонит.
Гудки. Мама смотрела на телефон так, будто он её укусил.
– Какие деньги, мам? – спросила я.
– Путает он. Устал. У него дело на плечах.
***
К девяти мама сменила тактику. Она вышла из ванной в моём халате, достала из сумочки паспорт и положила на клеёнку, как козырного туза.
– Вот. Выписана. Без адреса. Мать твоя теперь никто. Не пропишешь – завтра пойду в соцзащиту и расскажу, какая у меня дочь.
– Иди, – сказала я. – Только прописать я не могу, Гоша тебе объяснил.
– А ты посмотри, посмотри!
Она раскрыла паспорт на странице с регистрацией, и из-под обложки выпал сложенный вчетверо лист. Я подняла его раньше, чем мама успела дотянуться.
«Договор банковского вклада». Ниже: «Сумма вклада: 1 500 000 руб. Срок: 181 день. Дата открытия: 14.10.2025». И мамина подпись, круглая, с завитком на конце.
– Положи, – сказала мама. – Это не твоё.
– Вижу, что не моё. А чьё?
– Славино. На вторую точку, когда первая раскрутится. Я ему обещала, это неприкосновенное.
Гоша взял у меня лист, прочитал и положил на стол обратно, лицом вниз.
– Значит, деньги у тебя есть, – сказала я. – И не на вокзал тебе идти, а квартиру снять. Только снимать ты не хочешь, чтобы Славины полтора миллиона не уменьшились. А жить будешь у нас. На Матвейкиной кровати.
– Ему нужнее! У него дело, а у вас что? Работа да съёмная конура!
– Вот в конуру ты и пришла.
Гоша тронул меня за локоть.
– Дин, может, неделю? Пусть ищет спокойно, – сказал он тихо.
Раскладушка в кладовке у нас есть, место бы нашлось. Но я не хотела неделю быть в собственном доме запасным вариантом для Славиных денег. Я покачала головой.
Мама поняла по моему лицу раньше, чем я сказала. Она ушла в комнату и разложила на Матвейкиной кровати свою ночную рубашку.
– Матвей, – позвала она. – Неси подушку на кухню, бабушка ляжет здесь. А мама твоя пусть хоть полицию зовёт.
Ночная рубашка в мелкий цветочек на одеяле с ракетами. Я открыла на телефоне объявления.
Однушка нашлась за десять минут – через два квартала от Славы, с мебелью и стиральной машиной. Хозяин сказал, что покажет сегодня, до одиннадцати. Я договорилась, вызвала такси и только потом пошла в комнату.
– Мам, вот квартира. Двадцать пять тысяч в месяц, коммуналка по счётчикам. Хозяина зовут Рустам, он ждёт. Такси будет через семь минут.
– Двадцать пять тысяч за чужие стены? – мама схватилась за спинку кровати. – Ты в своём уме?
– Проценты с полутора миллионов – почти столько же в месяц, – сказала я. – Платишь из процентов, Славины деньги не уменьшатся ни на рубль. В апреле он получит всё целиком.
Мама сдёрнула рубашку с одеяла, скомкала и сунула в сумочку.
– Неблагодарная. Я тебе сервиз на свадьбу дарила. Чешский! Ноги моей здесь больше не будет.
– Сервиз целый, – сказала я. – Ни одной чашки не разбили.
Гоша молча оделся и понёс сумки к лифту. Телевизор мама взяла сама, прижала к груди, как ребёнка, и уже из дверей объявила:
– К твоему Рустаму я не поеду. К сыну поеду. Сын мать не бросит.
– Вот и проверишь, – сказала я. – Адрес в такси я поменяю.
На площадке она ещё раз, на весь подъезд, рассказала закрытым дверям, какую дочь вырастила. Потом лифт загудел и уехал.
Я открыла приложение и вписала в графе «куда» Славин адрес. Сорок минут через весь город. Поездку я оплатила со своей карты и подумала, что это последнее, за что я плачу в этой истории.
Гоша остался внизу грузить сумки в багажник. Я постояла в прихожей одна. На линолеуме у стены осталась полоска пыли там, где стоял телевизор. Плечи сами собой опустились, как после тяжёлых пакетов из магазина. Ничего не болело, просто в квартире стало тихо, и тишина эта была наша.
Гоша вернулся через десять минут, с мокрыми от снега плечами.
– Уехала, – сказал он. – Пока я грузил сумки, она объясняла водителю, что едет к сыну, у сына своё дело.
Я поставила чайник и пошла укладывать Матвея на его собственную кровать.
***
Через неделю, в четверг утром, пришло сообщение от Славы. Длинное, без единой запятой.
«Ты довольна? Мать у нас неделю на надувном матрасе Кристина со мной не разговаривает у меня открытие в субботу а ты сидишь в своей съёмной и радуешься. Ты дочь или кто. Забирай её»
Я дочитала и нажала «Заблокировать». Потом нашла мамин номер и сделала то же самое. Телефон ни о чём не спросил.
Вклад у мамы закрывается в апреле. Слава этот месяц, думаю, уже обвёл в календаре.
Было двадцатое, и днём, как по часам, пришла Тамара Ильинична со своей тетрадкой для счётчиков. Переписала цифры с горячей и холодной воды, потом оглядела прихожую, где снова стояли только наши ботинки.
– Мама ваша, значит, не осталась? – спросила она. – Мне Зоя всё доложила. Говорит, ваша мама, пока лифт ждала, такое кричала, что пришлось телевизор погромче сделать.
– Не осталась, – сказала я.
– А то, говорит, грозилась тут прописаться.
– Не прописалась.
Тамара Ильинична кивнула, расписалась в тетрадке и ушла к себе в соседний подъезд.
Вечером я достала с антресолей «Мадонну». Гоша поднял брови, Матвей спросил, какой сегодня праздник.
– Четверг, – сказала я и налила всем чаю в чашки с золотой каёмкой.
