– Двести восемьдесят тысяч, Ксения. Не на шубу прошу.
Бывшая свекровь сказала это в моей прихожей, не расстёгивая шубы. Сумку она поставила на табуретку у зеркала, на своё старое место, как будто заходила сюда каждую неделю.
– Что не на шубу, это видно, – сказала я. – Шубу вы уже купили. А на что тогда?
Римма Аркадьевна стянула перчатки и положила их сверху на сумку.
– На операцию. Сустав менять надо, тазобедренный. Врач сказал, тянуть некуда.
Руки у неё были ухоженные. Френч ровный, белая полоска тонкая, как по линейке, и сделан дня три назад, не раньше. Я пятый год сижу над чужими ногтями и маникюр читаю так же быстро, как кассир читает ценник.
– Проходите на кухню, – сказала я. – В прихожей такие суммы не обсуждают.
Она прошла и села к окну, спиной к батарее, туда, где сидела всегда, когда приезжала к нам с пирогом. Я поставила чайник.
– По квоте не пробовали? – спросила я. – Такие операции по ОМС делают бесплатно.
– По ОМС очередь до лета. А мне надо сейчас, понимаешь? Платно в областной столько и выходит, вместе с протезом. Я узнавала.
– За такие деньги? – Я обернулась от плиты. – Это с каким же протезом?
– С хорошим. На плохой я не согласна.
– Бумага от врача есть? – спросила я.
Римма Аркадьевна расстегнула наконец верхнюю пуговицу шубы и достала из внутреннего кармана два листа, сложенные вчетверо. Направление из поликлиники, с печатью и подписью, и распечатка из платного отделения областной: «Эндопротезирование тазобедренного сустава – 280 000». Бумаги были настоящие.
– Я не выдумываю, – сказала она. – Можешь позвонить и проверить.
– Верю, – сказала я и вернула ей листы.
Чайник зашумел. Я достала одну чашку, подумала и достала вторую.
– А Стас что говорит?
Свекровь посмотрела в окно, на мокрые качели во дворе.
– У Стаса ремонт. Жанна кухню затеяла, плитку из Италии ждут. У сына сейчас каждая копейка расписана.
– А у меня, значит, не расписана.
– У тебя клиентки. Я когда поднималась, от тебя девушка выходила. Довольная такая.
– Довольная, – согласилась я. – Она заплатила за свои ногти, Римма Аркадьевна. Ваш сустав в прейскурант не входит.
Она поставила чашку на блюдце так, что звякнула ложечка.
– Вот с таким языком ты мужа и не удержала.
– Это вы сейчас к чему? – спросила я. – Денег просите или выговор мне делаете? Выберите что-нибудь одно, так быстрее получится.
– Я прошу по-человечески. – Она подалась ко мне через стол. – Нет наличных – возьми кредит. У тебя история чистая, тебе под нормальный процент дадут. Будешь гасить понемножку со своих ноготков.
– Кредит на себя я не возьму. Ни на эту сумму, ни на какую другую.
– Ксения, мне шестьдесят семь лет.
– А вашему сыну сорок один, – сказала я. – У него есть жена, ремонт и итальянская плитка. Позвоните им. Это ваша семья, пусть она и решает.
– Я к тебе как к родной пришла, а ты меня к Жанне посылаешь.
– Я вас не посылаю. Я вам адрес подсказываю.
Свекровь откинулась на спинку стула и долго разглядывала меня, будто прикидывала, с какой стороны зайти ещё раз.
– Значит, отказываешь.
– Отказываю.
В прихожей щёлкнул замок, и на пол тяжело бухнулось что-то большое. Так у нас падает только Тимин рюкзак.
***
Тима остановился в дверях кухни в одних носках, с курткой в руке. Бабушку он узнал не сразу: сначала посмотрел на шубу, потом на лицо.
– Здрасьте, – сказал он.
– Тимочка. – Свекровь развела руки, но со стула не поднялась. – Вырос-то как. Ты в каком уже, в четвёртом?
– В шестом.
Она кивнула так, словно ошибся он, и сразу повернулась ко внуку всем корпусом.
– Бабушке, Тимочка, операцию надо делать. А мама твоя денег пожалела.
– Тим, иди переоденься, – сказала я.
Он посмотрел на меня, на бабушку и ушёл. Я дождалась, пока у него закроется дверь.
– Ещё одно слово про деньги при ребёнке – и разговор закончится в прихожей.
– Он должен знать, какая у него мать.
– Он знает, он с ней живёт, – сказала я. – А вот бабушку в последний раз видел до нашего развода. Полтора года назад.
– Я к вам ходить не обязана. После того, что ты сыну устроила.
– В апреле Тиме исполнилось двенадцать. Я вам сама написала: позвоните, он ждёт. Вы прочитали и не ответили.
– Стас сказал, ты против. Что ты меня к внуку не подпускаешь.
– Я написала вам «позвоните». Так выглядит запрет?
Римма Аркадьевна не ответила. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Тима, и крутила на пальце кольцо с зелёным камнем. Это кольцо я помнила: Стас подарил его матери на шестидесятилетие, и мы потом три месяца отдавали кредитку.
Тима вернулся за водой. Налил из фильтра и пил, стоя к нам спиной, маленькими глотками, чтобы подольше.
– У сына сейчас совсем ничего, – сказала свекровь, обращаясь ко мне, но так, чтобы слышал и он. – Ремонт всё съел. Сам на одних макаронах сидит, бедный.
– Папа в Турцию летит, – сказал Тима в стакан. – В ноябре. Говорит, там отель только для взрослых, поэтому меня не берут.
Свекровь поджала губы.
– Это Жанна путёвку купила. На свои.
Тима поставил стакан в раковину и ушёл, не дослушав.
– И вообще. – Римма Аркадьевна выпрямилась на стуле. – Стас тебе каждый месяц по двадцать тысяч отправляет. Ни разу не пропустил, он мне сам говорил. Куда ты их деваешь, хотела бы я знать. На лаки свои?
Я взяла телефон, открыла банк и нашла в истории «Станислав Олегович К.». Положила телефон перед ней экраном вверх.
– Листайте.
Она надела очки. Октябрь: 3 000. Сентябрь: пусто. Август: 15 000, комментарий «за всё лето». Июль, июнь, май: пусто. Апрель: 5 000, «Тиме на ДР».
Листала она долго, до самой прошлой весны, и чем дальше, тем быстрее двигался палец.
– Здесь не всё, – сказала она. – У тебя приложение что-то не показывает.
– Приложение показывает всё. По соглашению у нас пятнадцать в месяц, не двадцать. И даже столько он за всё это время перевёл два раза.
Свекровь сняла очки и сложила дужки.
– Он мне каждый месяц говорил: «Отправил Ксюше двадцать, мам. Пусть не жалуется».
– Значит, вам он врал так же, как мне обещал.
Она посидела ещё. Я ждала, что сейчас она спросит хотя бы, как мы с Тимой жили на эти пустые месяцы. Не спросила.
– Значит, у него не было, – сказала она наконец. – Мужчине тяжело, когда его из собственного дома выставляют.
– Из моего дома, – сказала я. – Квартира мне от бабушки досталась. А Стас ушёл сам, к Жанне, с двумя чемоданами.
Римма Аркадьевна встала, вышла в прихожую и взяла с табуретки сумку.

– Я Стасу расскажу, как ты меня встретила.
– Расскажите, – сказала я и открыла ей дверь. – Заодно спросите, где двадцать тысяч за май.
Дверь за ней закрылась. Из комнаты вышел Тима, уже в домашней футболке, и прислонился к косяку.
– Мам. У тебя же на море отложено. Дай ей. Может, она тогда приходить будет.
На море у меня и правда лежало. В коробке из-под гель-лаков, на верхней полке, ровно на две недели в Анапе на двоих. Отдать я могла хоть сейчас. Только тогда бабушка приходила бы не к Тиме, а к этой коробке, и каждый её звонок я слушала бы как напоминание о долге. И жадность тут была ни при чём: мне не хотелось однажды увидеть, как она говорит с ним, а смотрит на полку.
– Бабушку за деньги не покупают, Тим, – сказала я. – Она или приходит сама, или нет.
Он пожал плечами и ушёл к себе. Через минуту за стенкой заиграла его музыка, громче, чем обычно.
В девять сорок на экране телефона высветилось: «Стас».
***
– Ты что маме наговорила? – Стас начал без «привет». – Она у меня два часа сидела. Давление мерили, сто шестьдесят.
– Я показала ей твои переводы, – сказала я. – Больше ничего.
– Ты не имела права лезть в мои отношения с матерью.
– Ты сам меня туда засунул, когда сказал ей, что шлёшь по двадцать. Где май, Стас? Где июнь?
Он выдохнул в трубку так, что зашипел динамик.
– Я плачу, когда могу. У нас ремонт, ты хоть представляешь, сколько сейчас стоит кухня?
– Представляю. Тиме на зимние кроссовки в этом месяце не хватило, а тебе на Турцию хватает. Он мне сегодня сам про Турцию рассказал. Что ему передать?
Где-то рядом со Стасом работал телевизор. Его убавили, и я услышала Жанну.
– Стас, скажи ей, что Римма Аркадьевна сама к ней пошла. Мы тут вообще ни при чём.
– Да ты же сама и предложила, – рявкнул Стас уже не мне. – «У Ксюхи клиентки, наличка, ей несложно». Твои слова?
Жанна что-то ответила, но слов я не разобрала.
– Жанна, раз вы рядом, – сказала я погромче, чтобы она услышала через его телефон. – Моя наличка идёт через налоговую, я самозанятая. Чеки показать?
В трубке стало тихо. Жанна больше не сказала ни слова, только где-то хлопнула дверь.
– И маме своей передай: Тиме звонить я ей не запрещала. Ни разу. Это ты ей так сказал.
– Я такого не говорил.
– Она мне это сегодня сама повторила, у меня на кухне, – сказала я. – А теперь слушай меня, Стас. У нас нотариальное соглашение. Ты его сам подписывал, у нотариуса на Советской. Пятнадцать тысяч в месяц, каждый месяц. По нему ты сейчас должен сто сорок три тысячи. Я посчитала, расчёт лежит в папке.
– И что?
– До пятницы переводишь всё. В понедельник утром я несу соглашение приставам.
– Ты этого не сделаешь. Я отец твоего сына.
– Вот и побудь им до пятницы.
– Ксюш. – Голос у него вдруг стал мягким, как раньше, когда он просил одолжить до зарплаты. – Ну какие приставы? Давай я с Нового года буду платить нормально.
– Ты мне в августе то же самое говорил, – сказала я. – «С сентября, Ксюш». Сентябрь в банке пустой.
– Да делай что хочешь. – Мягкость кончилась так же быстро, как началась. – С моей зарплаты твои приставы копейки возьмут. Белая у меня только треть.
– Значит, возьмут треть, – сказала я и нажала отбой.
Телефон я положила на подоконник экраном вниз. Во второй чашке, которую я наливала для свекрови, так и стоял остывший чай, и я выпила его до дна, хотя терпеть не могу холодный. Руки были спокойные, совсем спокойные, а я ждала, что они затрясутся. За стенкой Тима выключил музыку, и стало слышно, как гудит холодильник.
***
В четверг позвонила Римма Аркадьевна. Её номер у меня так и остался записан «Мама 2», ещё со свадьбы, и я не сразу сообразила, кто это.
– Ксения, не губи сына, – сказала она без приветствия. – Он мне всё рассказал. Приставы, работа, позор на всю контору.
– Он вам рассказал, сколько должен? – спросила я.
– Сказал, что ты насчитала с потолка.
– Не с потолка, а по нотариальному соглашению. Там его подпись стоит, Римма Аркадьевна, не моя. Пусть переведёт до пятницы, и никаких приставов не будет.
В трубке у неё бормотало радио, что-то про снег на выходных.
– Он мне и про двадцать тысяч врал, – сказала она вдруг тише. – Каждый месяц. Я ему вчера так и сказала.
– И что он?
– Сказал, что это ты меня настроила. – Она выдержала паузу и спросила другим голосом: – Тима дома?
– В школе. Он после трёх придёт.
– Ладно, – сказала она. – Потом.
И отключилась, не попрощавшись.
В пятницу в шесть вечера пискнуло уведомление из банка. «Станислав Олегович К. 3 000 ₽. Тиме на кроссовки. Больше пока нет».
Я сохранила снимок экрана, вычла три тысячи из расчёта – осталось сто сорок, – распечатала на домашнем принтере выписку за весь срок и положила её в папку, к соглашению и расчёту.
В субботу Тима пришёл ко мне на кухню с телефоном и встал так, чтобы я видела экран.
– Мам. Мне Жанна написала.
Сообщение было длинное, с тремя сердечками в конце. Жанна просила Тимочку передать маме, что папа очень переживает. Что если мама пойдёт к приставам, папу могут уволить, и тогда денег не будет никому, даже бабушке на операцию.
– Папу правда уволят? – спросил Тима.
– Нет, – сказала я. – Папе просто придётся заплатить. Можно я ей отвечу с твоего телефона?
Он кивнул и отдал мне телефон.
Я написала: «Жанна, это Ксения. Тиме двенадцать, взрослые разговоры с ним не ведите. Всё, что хотите сказать, пишите мне, мой номер у Стаса есть». Отправила и вернула телефон сыну.
Жанна прочитала через минуту. Ответа не пришло ни Тиме, ни мне.
– В понедельник я пойду к приставам, – сказала я. – Как и обещала папе. Иди доделывай английский.
В понедельник к девяти я уже сидела в коридоре отдела приставов. Передо мной была одна женщина с коляской, за мной никого. Кабинет оказался тесный, с фикусом на сейфе.
– Соглашение нотариальное? – Пристав, молодая, с тяжёлой косой через плечо, перелистала мои бумаги. – Тогда это исполнительный документ, суд не нужен. Расчёт долга есть?
– Есть. И выписка из банка, с первого месяца.
– Хорошо. Заявление пишете здесь, от руки, по образцу. – Она подвинула мне лист. – Должник машину водит?
– Водит.
– За границу ездит?
– Собирается, – сказала я. – В ноябре, в Турцию.
Пристав подняла на меня глаза и ничего не сказала. Только поставила галочку в каком-то окошке на своём бланке.
– По алиментам при долге больше десяти тысяч ограничения ставим быстро, – сказала она. – Выезд, права. Должник узнает через Госуслуги, придёт уведомление.
Ручка была на верёвочке, привязанная к столу, и верёвочки едва хватило до графы «подпись». Я расписалась.
В среду в обед, когда у меня в кресле сидела клиентка, позвонил Стас. Я извинилась, сняла перчатки и вышла на кухню.
– Ты что сделала? – Он не кричал, он шипел. – Мне Госуслуги пишут: ограничение на выезд. У нас вылет через девять дней. Жанна в истерике.
– Я сделала то, что сказала тебе в прошлую среду.
– Сними это. Сейчас же.
– Не я ставила, не мне снимать. Погасишь долг – снимут.
– Весь долг за неделю? Где я его возьму?
– Там же, где взял на Турцию.
– Мама ещё на операцию просит, – сказал он. – Мне что, разорваться теперь?
– Ты должен заплатить сыну, – сказала я. – А маме помочь, потому что она твоя мать. Не моя.
– Ты всегда была жадная.
– Я всегда была с выпиской, Стас. У меня клиентка.
Я отключилась и вернулась к креслу. Клиентка выбрала тёмно-вишнёвый, и я докрасила ей вторую руку, не смазав ни одного ногтя.
Деньги пришли в пятницу утром, одним переводом, без комментария. На экране стояло: 140 000 ₽. Во вторник Стас прислал одно слово: «Сняли».
***
Прошёл месяц. Римме Аркадьевне поменяли сустав в областной, платно. Деньги дал Стас: взял кредит на себя, так он сказал Тиме по телефону.
Жанна выложила фотографии из Турции в тот же день, когда свекровь выписали. На всех море, бассейн и новый белый купальник. Про операцию на её странице ни слова.
Свекровь теперь звонит Тиме по воскресеньям. В первый раз спросила, в каком он классе. Он ответил: в шестом. Больше она этого не спрашивает.
Мне она не звонит. Я ей тоже.
В апреле Тиме исполнится тринадцать. Позавчера бабушка спросила у него размер ноги, а приедет она на день рождения или пришлёт перевод, не сказала.
Табуретку из прихожей я отнесла на балкон. Сумки теперь каждый держит в своих руках.


















