– Нет наличных – возьми кредит, – сказала бывшая свекровь. А её сын задолжал мне алименты

– Двести восемьдесят тысяч, Ксения. Не на шубу прошу.

Бывшая свекровь сказала это в моей прихожей, не расстёгивая шубы. Сумку она поставила на табуретку у зеркала, на своё старое место, как будто заходила сюда каждую неделю.

– Что не на шубу, это видно, – сказала я. – Шубу вы уже купили. А на что тогда?

Римма Аркадьевна стянула перчатки и положила их сверху на сумку.

– На операцию. Сустав менять надо, тазобедренный. Врач сказал, тянуть некуда.

Руки у неё были ухоженные. Френч ровный, белая полоска тонкая, как по линейке, и сделан дня три назад, не раньше. Я пятый год сижу над чужими ногтями и маникюр читаю так же быстро, как кассир читает ценник.

– Проходите на кухню, – сказала я. – В прихожей такие суммы не обсуждают.

Она прошла и села к окну, спиной к батарее, туда, где сидела всегда, когда приезжала к нам с пирогом. Я поставила чайник.

– По квоте не пробовали? – спросила я. – Такие операции по ОМС делают бесплатно.

– По ОМС очередь до лета. А мне надо сейчас, понимаешь? Платно в областной столько и выходит, вместе с протезом. Я узнавала.

– За такие деньги? – Я обернулась от плиты. – Это с каким же протезом?

– С хорошим. На плохой я не согласна.

– Бумага от врача есть? – спросила я.

Римма Аркадьевна расстегнула наконец верхнюю пуговицу шубы и достала из внутреннего кармана два листа, сложенные вчетверо. Направление из поликлиники, с печатью и подписью, и распечатка из платного отделения областной: «Эндопротезирование тазобедренного сустава – 280 000». Бумаги были настоящие.

– Я не выдумываю, – сказала она. – Можешь позвонить и проверить.

– Верю, – сказала я и вернула ей листы.

Чайник зашумел. Я достала одну чашку, подумала и достала вторую.

– А Стас что говорит?

Свекровь посмотрела в окно, на мокрые качели во дворе.

– У Стаса ремонт. Жанна кухню затеяла, плитку из Италии ждут. У сына сейчас каждая копейка расписана.

– А у меня, значит, не расписана.

– У тебя клиентки. Я когда поднималась, от тебя девушка выходила. Довольная такая.

– Довольная, – согласилась я. – Она заплатила за свои ногти, Римма Аркадьевна. Ваш сустав в прейскурант не входит.

Она поставила чашку на блюдце так, что звякнула ложечка.

– Вот с таким языком ты мужа и не удержала.

– Это вы сейчас к чему? – спросила я. – Денег просите или выговор мне делаете? Выберите что-нибудь одно, так быстрее получится.

– Я прошу по-человечески. – Она подалась ко мне через стол. – Нет наличных – возьми кредит. У тебя история чистая, тебе под нормальный процент дадут. Будешь гасить понемножку со своих ноготков.

– Кредит на себя я не возьму. Ни на эту сумму, ни на какую другую.

– Ксения, мне шестьдесят семь лет.

– А вашему сыну сорок один, – сказала я. – У него есть жена, ремонт и итальянская плитка. Позвоните им. Это ваша семья, пусть она и решает.

– Я к тебе как к родной пришла, а ты меня к Жанне посылаешь.

– Я вас не посылаю. Я вам адрес подсказываю.

Свекровь откинулась на спинку стула и долго разглядывала меня, будто прикидывала, с какой стороны зайти ещё раз.

– Значит, отказываешь.

– Отказываю.

В прихожей щёлкнул замок, и на пол тяжело бухнулось что-то большое. Так у нас падает только Тимин рюкзак.

***

Тима остановился в дверях кухни в одних носках, с курткой в руке. Бабушку он узнал не сразу: сначала посмотрел на шубу, потом на лицо.

– Здрасьте, – сказал он.

– Тимочка. – Свекровь развела руки, но со стула не поднялась. – Вырос-то как. Ты в каком уже, в четвёртом?

– В шестом.

Она кивнула так, словно ошибся он, и сразу повернулась ко внуку всем корпусом.

– Бабушке, Тимочка, операцию надо делать. А мама твоя денег пожалела.

– Тим, иди переоденься, – сказала я.

Он посмотрел на меня, на бабушку и ушёл. Я дождалась, пока у него закроется дверь.

– Ещё одно слово про деньги при ребёнке – и разговор закончится в прихожей.

– Он должен знать, какая у него мать.

– Он знает, он с ней живёт, – сказала я. – А вот бабушку в последний раз видел до нашего развода. Полтора года назад.

– Я к вам ходить не обязана. После того, что ты сыну устроила.

– В апреле Тиме исполнилось двенадцать. Я вам сама написала: позвоните, он ждёт. Вы прочитали и не ответили.

– Стас сказал, ты против. Что ты меня к внуку не подпускаешь.

– Я написала вам «позвоните». Так выглядит запрет?

Римма Аркадьевна не ответила. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Тима, и крутила на пальце кольцо с зелёным камнем. Это кольцо я помнила: Стас подарил его матери на шестидесятилетие, и мы потом три месяца отдавали кредитку.

Тима вернулся за водой. Налил из фильтра и пил, стоя к нам спиной, маленькими глотками, чтобы подольше.

– У сына сейчас совсем ничего, – сказала свекровь, обращаясь ко мне, но так, чтобы слышал и он. – Ремонт всё съел. Сам на одних макаронах сидит, бедный.

– Папа в Турцию летит, – сказал Тима в стакан. – В ноябре. Говорит, там отель только для взрослых, поэтому меня не берут.

Свекровь поджала губы.

– Это Жанна путёвку купила. На свои.

Тима поставил стакан в раковину и ушёл, не дослушав.

– И вообще. – Римма Аркадьевна выпрямилась на стуле. – Стас тебе каждый месяц по двадцать тысяч отправляет. Ни разу не пропустил, он мне сам говорил. Куда ты их деваешь, хотела бы я знать. На лаки свои?

Я взяла телефон, открыла банк и нашла в истории «Станислав Олегович К.». Положила телефон перед ней экраном вверх.

– Листайте.

Она надела очки. Октябрь: 3 000. Сентябрь: пусто. Август: 15 000, комментарий «за всё лето». Июль, июнь, май: пусто. Апрель: 5 000, «Тиме на ДР».

Листала она долго, до самой прошлой весны, и чем дальше, тем быстрее двигался палец.

– Здесь не всё, – сказала она. – У тебя приложение что-то не показывает.

– Приложение показывает всё. По соглашению у нас пятнадцать в месяц, не двадцать. И даже столько он за всё это время перевёл два раза.

Свекровь сняла очки и сложила дужки.

– Он мне каждый месяц говорил: «Отправил Ксюше двадцать, мам. Пусть не жалуется».

– Значит, вам он врал так же, как мне обещал.

Она посидела ещё. Я ждала, что сейчас она спросит хотя бы, как мы с Тимой жили на эти пустые месяцы. Не спросила.

– Значит, у него не было, – сказала она наконец. – Мужчине тяжело, когда его из собственного дома выставляют.

– Из моего дома, – сказала я. – Квартира мне от бабушки досталась. А Стас ушёл сам, к Жанне, с двумя чемоданами.

Римма Аркадьевна встала, вышла в прихожую и взяла с табуретки сумку.

– Я Стасу расскажу, как ты меня встретила.

– Расскажите, – сказала я и открыла ей дверь. – Заодно спросите, где двадцать тысяч за май.

Дверь за ней закрылась. Из комнаты вышел Тима, уже в домашней футболке, и прислонился к косяку.

– Мам. У тебя же на море отложено. Дай ей. Может, она тогда приходить будет.

На море у меня и правда лежало. В коробке из-под гель-лаков, на верхней полке, ровно на две недели в Анапе на двоих. Отдать я могла хоть сейчас. Только тогда бабушка приходила бы не к Тиме, а к этой коробке, и каждый её звонок я слушала бы как напоминание о долге. И жадность тут была ни при чём: мне не хотелось однажды увидеть, как она говорит с ним, а смотрит на полку.

– Бабушку за деньги не покупают, Тим, – сказала я. – Она или приходит сама, или нет.

Он пожал плечами и ушёл к себе. Через минуту за стенкой заиграла его музыка, громче, чем обычно.

В девять сорок на экране телефона высветилось: «Стас».

***

– Ты что маме наговорила? – Стас начал без «привет». – Она у меня два часа сидела. Давление мерили, сто шестьдесят.

– Я показала ей твои переводы, – сказала я. – Больше ничего.

– Ты не имела права лезть в мои отношения с матерью.

– Ты сам меня туда засунул, когда сказал ей, что шлёшь по двадцать. Где май, Стас? Где июнь?

Он выдохнул в трубку так, что зашипел динамик.

– Я плачу, когда могу. У нас ремонт, ты хоть представляешь, сколько сейчас стоит кухня?

– Представляю. Тиме на зимние кроссовки в этом месяце не хватило, а тебе на Турцию хватает. Он мне сегодня сам про Турцию рассказал. Что ему передать?

Где-то рядом со Стасом работал телевизор. Его убавили, и я услышала Жанну.

– Стас, скажи ей, что Римма Аркадьевна сама к ней пошла. Мы тут вообще ни при чём.

– Да ты же сама и предложила, – рявкнул Стас уже не мне. – «У Ксюхи клиентки, наличка, ей несложно». Твои слова?

Жанна что-то ответила, но слов я не разобрала.

– Жанна, раз вы рядом, – сказала я погромче, чтобы она услышала через его телефон. – Моя наличка идёт через налоговую, я самозанятая. Чеки показать?

В трубке стало тихо. Жанна больше не сказала ни слова, только где-то хлопнула дверь.

– И маме своей передай: Тиме звонить я ей не запрещала. Ни разу. Это ты ей так сказал.

– Я такого не говорил.

– Она мне это сегодня сама повторила, у меня на кухне, – сказала я. – А теперь слушай меня, Стас. У нас нотариальное соглашение. Ты его сам подписывал, у нотариуса на Советской. Пятнадцать тысяч в месяц, каждый месяц. По нему ты сейчас должен сто сорок три тысячи. Я посчитала, расчёт лежит в папке.

– И что?

– До пятницы переводишь всё. В понедельник утром я несу соглашение приставам.

– Ты этого не сделаешь. Я отец твоего сына.

– Вот и побудь им до пятницы.

– Ксюш. – Голос у него вдруг стал мягким, как раньше, когда он просил одолжить до зарплаты. – Ну какие приставы? Давай я с Нового года буду платить нормально.

– Ты мне в августе то же самое говорил, – сказала я. – «С сентября, Ксюш». Сентябрь в банке пустой.

– Да делай что хочешь. – Мягкость кончилась так же быстро, как началась. – С моей зарплаты твои приставы копейки возьмут. Белая у меня только треть.

– Значит, возьмут треть, – сказала я и нажала отбой.

Телефон я положила на подоконник экраном вниз. Во второй чашке, которую я наливала для свекрови, так и стоял остывший чай, и я выпила его до дна, хотя терпеть не могу холодный. Руки были спокойные, совсем спокойные, а я ждала, что они затрясутся. За стенкой Тима выключил музыку, и стало слышно, как гудит холодильник.

***

В четверг позвонила Римма Аркадьевна. Её номер у меня так и остался записан «Мама 2», ещё со свадьбы, и я не сразу сообразила, кто это.

– Ксения, не губи сына, – сказала она без приветствия. – Он мне всё рассказал. Приставы, работа, позор на всю контору.

– Он вам рассказал, сколько должен? – спросила я.

– Сказал, что ты насчитала с потолка.

– Не с потолка, а по нотариальному соглашению. Там его подпись стоит, Римма Аркадьевна, не моя. Пусть переведёт до пятницы, и никаких приставов не будет.

В трубке у неё бормотало радио, что-то про снег на выходных.

– Он мне и про двадцать тысяч врал, – сказала она вдруг тише. – Каждый месяц. Я ему вчера так и сказала.

– И что он?

– Сказал, что это ты меня настроила. – Она выдержала паузу и спросила другим голосом: – Тима дома?

– В школе. Он после трёх придёт.

– Ладно, – сказала она. – Потом.

И отключилась, не попрощавшись.

В пятницу в шесть вечера пискнуло уведомление из банка. «Станислав Олегович К. 3 000 ₽. Тиме на кроссовки. Больше пока нет».

Я сохранила снимок экрана, вычла три тысячи из расчёта – осталось сто сорок, – распечатала на домашнем принтере выписку за весь срок и положила её в папку, к соглашению и расчёту.

В субботу Тима пришёл ко мне на кухню с телефоном и встал так, чтобы я видела экран.

– Мам. Мне Жанна написала.

Сообщение было длинное, с тремя сердечками в конце. Жанна просила Тимочку передать маме, что папа очень переживает. Что если мама пойдёт к приставам, папу могут уволить, и тогда денег не будет никому, даже бабушке на операцию.

– Папу правда уволят? – спросил Тима.

– Нет, – сказала я. – Папе просто придётся заплатить. Можно я ей отвечу с твоего телефона?

Он кивнул и отдал мне телефон.

Я написала: «Жанна, это Ксения. Тиме двенадцать, взрослые разговоры с ним не ведите. Всё, что хотите сказать, пишите мне, мой номер у Стаса есть». Отправила и вернула телефон сыну.

Жанна прочитала через минуту. Ответа не пришло ни Тиме, ни мне.

– В понедельник я пойду к приставам, – сказала я. – Как и обещала папе. Иди доделывай английский.

В понедельник к девяти я уже сидела в коридоре отдела приставов. Передо мной была одна женщина с коляской, за мной никого. Кабинет оказался тесный, с фикусом на сейфе.

– Соглашение нотариальное? – Пристав, молодая, с тяжёлой косой через плечо, перелистала мои бумаги. – Тогда это исполнительный документ, суд не нужен. Расчёт долга есть?

– Есть. И выписка из банка, с первого месяца.

– Хорошо. Заявление пишете здесь, от руки, по образцу. – Она подвинула мне лист. – Должник машину водит?

– Водит.

– За границу ездит?

– Собирается, – сказала я. – В ноябре, в Турцию.

Пристав подняла на меня глаза и ничего не сказала. Только поставила галочку в каком-то окошке на своём бланке.

– По алиментам при долге больше десяти тысяч ограничения ставим быстро, – сказала она. – Выезд, права. Должник узнает через Госуслуги, придёт уведомление.

Ручка была на верёвочке, привязанная к столу, и верёвочки едва хватило до графы «подпись». Я расписалась.

В среду в обед, когда у меня в кресле сидела клиентка, позвонил Стас. Я извинилась, сняла перчатки и вышла на кухню.

– Ты что сделала? – Он не кричал, он шипел. – Мне Госуслуги пишут: ограничение на выезд. У нас вылет через девять дней. Жанна в истерике.

– Я сделала то, что сказала тебе в прошлую среду.

– Сними это. Сейчас же.

– Не я ставила, не мне снимать. Погасишь долг – снимут.

– Весь долг за неделю? Где я его возьму?

– Там же, где взял на Турцию.

– Мама ещё на операцию просит, – сказал он. – Мне что, разорваться теперь?

– Ты должен заплатить сыну, – сказала я. – А маме помочь, потому что она твоя мать. Не моя.

– Ты всегда была жадная.

– Я всегда была с выпиской, Стас. У меня клиентка.

Я отключилась и вернулась к креслу. Клиентка выбрала тёмно-вишнёвый, и я докрасила ей вторую руку, не смазав ни одного ногтя.

Деньги пришли в пятницу утром, одним переводом, без комментария. На экране стояло: 140 000 ₽. Во вторник Стас прислал одно слово: «Сняли».

***

Прошёл месяц. Римме Аркадьевне поменяли сустав в областной, платно. Деньги дал Стас: взял кредит на себя, так он сказал Тиме по телефону.

Жанна выложила фотографии из Турции в тот же день, когда свекровь выписали. На всех море, бассейн и новый белый купальник. Про операцию на её странице ни слова.

Свекровь теперь звонит Тиме по воскресеньям. В первый раз спросила, в каком он классе. Он ответил: в шестом. Больше она этого не спрашивает.

Мне она не звонит. Я ей тоже.

В апреле Тиме исполнится тринадцать. Позавчера бабушка спросила у него размер ноги, а приедет она на день рождения или пришлёт перевод, не сказала.

Табуретку из прихожей я отнесла на балкон. Сумки теперь каждый держит в своих руках.

Оцените статью
– Нет наличных – возьми кредит, – сказала бывшая свекровь. А её сын задолжал мне алименты
МНЕ ТАКАЯ НЕ НУЖНА…