– Это у вас, милочка, с рынка?
Ираида Марковна взяла двумя пальцами край моего рукава, будто щупала ткань на базаре. Платье было с маркетплейса, за две тысячи триста, синее в мелкий горох. Я его любила.
– С маркетплейса, – сказала я. – Удобное.
– Удобное, – повторила она и поправила брошь у ворота. Эмалевая камелия, Токио, восемьдесят шестой год. Про брошь Филипп предупредил меня ещё в машине: спросит – восхищайся.
Пять лет мы с Филиппом жили вместе, и пять лет его мать называла меня «Филиппова знакомая». За всё это время мы виделись трижды, и ни одного Нового года. «Приведёшь, когда женишься, – сказала она сыну. – Сожительниц в дом не вожу». В июле Филипп сделал мне предложение, и вот меня привели.
Я не спорила. Мне сорок семь, за плечами восемнадцать лет первого брака, где спорили каждый вечер до хрипоты, и я хорошо знала, чем такое кончается. Филипп любил мать. Ставить его между нами я не собиралась.
В гостиной пахло сандаловыми палочками и полиролью. На стене висел свиток, в серванте под стеклом стояли куклы в кимоно, и всё это смотрело на меня свысока.
– Филипп говорил, вы где-то в бюро? – спросила она.
– Да, переводчица.
– С английского, наверное. Справки для визы, – она махнула рукой. – Сейчас каждая, кто курсы окончил, – переводчица.
Ответить я не успела. Она уже рассказывала про Токио: шесть лет при торгпредстве, первый муж, рынок, где она сама, без всяких переводчиц, торговалась за рыбу. Филипп в те годы жил с бабушкой в Москве и японского не знал ни слова.
– Мы со Стеллой до сих пор по-японски сплетничаем, – Ираида Марковна засмеялась. – Очень удобно при посторонних.
Она заварила зелёный чай в чугунном чайничке и подала мне чашку без ручки.
– Двумя руками держат. Хотя в Вичуге, наверное, из блюдец пьют?
Чай был горький, травяной, чашка жгла ладони. Я держала её правильно, двумя руками, как держала сотни раз в Ниигате, на стажировке. Ираида Марковна этого не заметила.
Потом я встала отнести чашку и увидела фотографию на полке.
Серебряная рамка. Переговорная, длинный стол, японцы в тёмных костюмах. В центре широкоплечий мужчина с бумагами, рядом пожилой японец в очках.
– Это Эрнест, муж мой, весной контракт подписывал, – Ираида Марковна подошла и постучала ногтем по стеклу. – А это Накамура-сан из Осаки, большой человек. Я ему через Эрнеста павлопосадский платок передала, он потом благодарил. А это так, переводчица из бюро. Четыре с половиной тысячи в час, представляете? Девице! Я Эрнесту говорю: я же знаю японский. А он мне: Ира, твой японский для рынка, а у меня комплектующие.
С краю, срезанная рамкой наполовину, стояла я. Серый костюм, волосы под шпилькой, профиль. Апрель, офис на Павелецкой.
Значит, Эрнест Семёнович. Хрипловатый голос в наушниках по четвергам. «Ульяна Геннадьевна, переведите ему, что скидка последняя». Два года, сто с лишним созвонов с Осакой. Камеру переводчик не включает, его слышат, но не видят, и жену клиента я ни разу не видела тоже.
Сказать сейчас?
Я посчитала про себя: ити, ни, сан. Нет. По договору с бюро я не имею права обсуждать клиента ни с кем, кроме него самого. Первым должен узнать Эрнест Семёнович. Пусть сам решит, оставить меня или взять другого переводчика, раз уж мы почти родня.
Я вернулась к столу и сложила руки на коленях, как в кабине переводчика.
– Свадьбу, конечно, скромную сделаете? – Ираида Марковна опять тронула брошь. – Вам же не по карману. Придётся нам с Эрнестом помогать. Как обычно.
«Как обычно». Мы не взяли у неё ни рубля, ни разу. Я почувствовала, как загорелись уши, и натянула рукав кардигана на запястье, чтобы рукам было чем заняться.
– Не придётся, – сказала я. – Свадьбу мы оплачиваем сами, пополам с Филиппом. Ресторан на двадцать два человека, сто восемьдесят тысяч, по девяносто с каждого. Предоплату внесли в среду. Вас с Эрнестом Семёновичем мы приглашаем как гостей.
Ираида Марковна поставила чайник так, что крышка звякнула.
– Филипп?
– Мама, так и есть, – сказал он. Впервые за вечер без своего примирительного «ну».
Она поджала вишнёвые губы и до конца визита говорила только с сыном.
В машине я долго молчала, глядя на мокрый проспект. Пахло дождём и сандалом, который въелся в кардиган. А потом засмеялась, сама не знаю отчего.
– Ты чего? – Филипп покосился на меня.
– Твой отчим – мой клиент. Два года перевожу ему Осаку.
Он чуть не проехал поворот.
– И ты молчала? Мама же сама по-японски шпарит!
– Сначала скажу ему. Лично. По договору иначе нельзя.
Филипп хохотал до самого дома, и мне было легко впервые за весь день. Только вот когда я увижу Эрнеста Семёновича? Знакомиться до свадьбы он, по словам Филиппа, не собирался. «Ира сказала – рано».
А через три недели Ираида Марковна приехала к нам сама. Помогать со списком гостей.
***
В воскресенье Ираида Марковна вошла к нам в прихожую с тяжёлым запахом ирисовых духов и пакетом пирожных из кондитерской на Соколе.
– Филипп, сбегай за молоком, у вас вечно ничего нет, – распорядилась она, не снимая плаща.
Филипп ушёл. Мы остались вдвоём за кухонным столом, где лежали мой список гостей и стопка карточек для рассадки.
Двадцать две карточки я писала три вечера подряд. Плотная бумага цвета топлёного молока, кисть-ручка, каждое имя без единой помарки. Каллиграфии меня учили ещё в университете, и рука с тех пор не разучилась. Филипп каждый вечер заглядывал через плечо и говорил одно и то же: «Красиво же, Уль».
Ираида Марковна взяла верхнюю карточку, повертела и положила обратно двумя пальцами.
– Каракули какие-то. Закажем в типографии, с золотом. – Она пододвинула к себе список и достала из сумочки маркер. – Так. Кто у нас тут?
Маркер скрипел по бумаге. Тётя Валя из Вичуги, двоюродные сёстры, подруга со школы, её муж, моя бывшая сокурсница. Шесть человек ушли под жирную чёрную черту.
– Это ещё зачем? – спросила я.
– Милочка, у нас будут приличные люди. Стелла с мужем, Ада Борисовна, Шульманы. Посадите их рядом с вашей роднёй из Вичуги, и что они будут обсуждать? Надои? – Она вписала сверху шесть своих фамилий аккуратным учительским почерком. – Маму вашу так и быть, оставим.
Потом сгребла карточки, все двадцать две, и встала. Я услышала, как хлопнула дверца шкафчика под мойкой. Ведро. Поверх картофельных очистков, которые я бросила туда утром.
– Ираида Марковна, подождите!
Она уже не слушала. У неё зазвонил телефон, она вышла в коридор и заговорила певучим, совсем другим голосом. По-японски.
– Стелла-тян? Има нэ, Фириппу-но токоро. Хонто-ни инакамоно ё.
Дальше я понимала каждое слово, хотя лучше бы не понимала. Деревенщина из Вичуги. Пишет, как курица лапой. Мать у неё, наверное, ткачиха, там у них все ткачихи. Квартира у Филиппа хорошая, бабушкина, вот она на квартиру и метит. Я таких в Токио насмотрелась, они за наших мужиков из торгпредства хватались, лишь бы выбраться.
Стелла на том конце хохотала так, что было слышно мне.
Мама моя тридцать лет проработала учительницей в школе. Не ткачихой. Хотя в Вичуге и это не стыдно.
Я посчитала про себя: ити, ни, сан. Пальцы сами нашли край рукава и натянули его на запястье. Сказать? Нет. Не так. Не на кухне, не в спину, не через крик.
Пять лет назад я бы плакала в ванной. Тогда и Филипп бы не узнал, отчего у меня красные глаза. Однажды я ему сказала, что его мать меня унижает, и он поговорил с ней. Ираида Марковна ответила: «Я ей слова дурного не сказала». По-русски – правда, не сказала.
Я открыла шкафчик и достала карточки. Восемнадцать оказались целыми, четыре придётся переписать. Я протёрла их бумажным полотенцем и разложила обратно на столе, ровным рядом.
Ираида Марковна вернулась из коридора и остановилась в дверях.
– Это что такое?
– Карточки, – сказала я. – Четыре я перепишу сегодня вечером. Ираида Марковна, список гостей утвердили мы с Филиппом. Ваших гостей восемь, как вы и просили, вы сами их назвали у себя дома. Шестерых моих я верну. Моя мама сядет рядом со мной, по правую руку.
– Вы мне указываете?
– Я вам сообщаю. – Я подняла на неё глаза. – И ещё, чтобы не было недоразумений. Эта квартира досталась Филиппу от бабушки, до брака. Она его и останется. Мне чужого не нужно, у меня своя однушка в Медведкове и своя работа.
Ираида Марковна поправила брошь, открыла рот и закрыла. Я впервые видела её без готовой реплики.
Филипп вернулся с молоком и почуял тишину, как кот грозу.
– Мам, вы чего?
– Ничего, – сказала она. – Девичьи разговоры.
Она уехала через полчаса, не притронувшись к пирожным. Я сидела над карточками и чувствовала, как отпускает спину, позвонок за позвонком. Пахло ирисом, который не хотел выветриваться. Я открыла форточку и взяла кисть-ручку.
Филипп сел рядом и смотрел, как я вывожу заново «Валентина Петровна».
– Она опять по-японски, да? – тихо спросил он.
– Опять.
– Что говорила?
– Потом, – сказала я. – Сначала Эрнест Семёнович.
Вечером Ираида Марковна позвонила Филиппу. Голос был медовый.
– Двенадцатого у Стеллы юбилей, семьдесят пять. Одни дамы, в кафе. Пусть твоя Ульяна придёт, познакомлю её с нашим кругом.
Филипп положил трубку и посмотрел на меня так, будто выиграл в лотерею.
– Уль. Мама сама зовёт. Это же шаг навстречу?
***
Двенадцатого сентября я стояла в дверях кафе на Чистых прудах, с букетом астр и в том самом синем платье в горох. Другого нарядного у меня тогда не было.
В зале пахло ванилью и мокрыми зонтами, в углу арфистка перебирала что-то тягучее. За длинным столом сидели двенадцать дам в жемчугах и шёлке, и все разом повернулись ко мне.
Я пошла ради Филиппа. Он неделю повторял: мама впервые зовёт, это шаг навстречу, ну Уль. Мне хотелось, чтобы он оказался прав.
– Знакомьтесь, – пропела Ираида Марковна и поправила камелию у ворота. – Наша Уля. Из Вичуги. В конторе справки переводит.
– А где это, Вичуга? – спросила дама с фиолетовыми волосами.
– Под Иваново. Там ситец ткут, – ответила за меня Ираида Марковна. Дамы засмеялись.
Меня посадили с краю, у самой арфы. Как на той фотографии в серебряной рамке, подумала я. Срезанная наполовину.
Стелла оказалась круглой, смешливой и шумной. Она обняла меня, пахнув сладкими духами, и сказала, что астры – её любимые. Мне она даже понравилась.
Подали горячее. Я взяла вилку в левую руку, нож в правую, как положено. Ираида Марковна наклонилась через стол к Стелле и заговорила по-японски, не понижая голоса. Зачем понижать, если никто не понимает?
– Миттэ. Инакамоно.
Смотри, держит вилку, как лопату. Ест, будто неделю не кормили. Филипп у меня всегда подбирал бездомных кошек, вот и эту подобрал.
Стелла прыснула в салфетку. Две дамы рядом с ними заулыбались за компанию, сами не зная чему.
Я положила вилку и сложила руки на коленях. Ити, ни, сан. Во рту стоял вкус остывшего соуса, ставший вдруг металлическим. Я жевала дальше, не торопясь. Как будто ничего не случилось.
А потом Ираида Марковна встала с бокалом.
– Дорогая Стеллочка! Сорок лет дружбы, Токио, общие тайны! – Она обвела взглядом стол. – Желаю тебе здоровья. А себе желаю, чтобы мой Филипп не пожалел, что не послушал мать.
Она посмотрела прямо на меня. Двенадцать пар глаз посмотрели туда же. Кто-то неловко кашлянул, кто-то хихикнул. Арфистка, кажется, сбилась.
Я почувствовала, как горячо стало шее под воротом и как заныло под лопаткой. Пять лет. Три встречи. Ни одного Нового года. И вот я наконец за её столом, и меня показывают гостям, как диковинку из провинции.

Я встала. Бокал был холодный и чуть влажный.
– Можно и мне сказать? – Дамы притихли. – Я знаю Стеллу два часа. Но уже поняла главное: её смех слышно через весь зал, а иногда даже через чужой телефон.
Кто-то засмеялся. Стелла захохотала первая и погрозила мне пальцем.
– В семьдесят пять так смеяться умеют немногие. Обычно к этим годам люди учатся говорить шёпотом и обсуждать других. А вы смеётесь громко и при всех. За вас, Стелла. За женщин, которым нечего прятать.
Секунду было тихо. Потом дама с фиолетовыми волосами захлопала, за ней остальные. Стелла вытерла глаза тыльной стороной ладони и полезла ко мне обниматься через два стула.
Ираида Марковна разглаживала салфетку ребром ладони и смотрела в тарелку.
До конца вечера меня расспрашивали обо всём подряд: про дочь Дашу, про Вичугу, про то, где я брала такое милое платье. Ираида Марковна молчала. Стол она потеряла и сама это поняла.
В гардеробе Стелла поймала меня за рукав.
– Хорошая ты, Уля. Ты на Иру не сердись. Она у нас колючая.
– Я заметила, – сказала я.
Она странно на меня посмотрела. Будто что-то хотела спросить. И не спросила.
Дома я рассказала Филиппу всё, что было по-русски. Про справки, про ситец, про тост. Он слушал, сжав губы, а потом надел куртку и уехал к матери. Вернулся за полночь.
– Я ей сказал: или ты принимаешь Улю, или свадьба без тебя.
Я смотрела на него и не узнавала. Пятьдесят один год человек говорил «ну мам», и вот.
Через восемь дней, в воскресенье, Ираида Марковна позвонила мне сама.
– Ульяна, я погорячилась, – голос был тихий, почти виноватый. – Возраст, нервы, сын единственный. Давайте начнём по-семейному. В пятницу, в нашем японском ресторане у Сатоси. Стелла с мужем, мы с Эрнестом. Он подъедет к восьми, он в Твери у заказчика.
Я положила трубку и долго сидела на краю дивана. Неужели всё? Неужели можно было просто подождать?
В пятницу я наконец увижу Эрнеста Семёновича. За десертом скажу ему, кто я. А потом скажу и ей.
Я даже купила новое платье. Серое, строгое, почти как тот костюм на фотографии.
***
Ресторан у Сатоси был маленький, на восемь столиков. Пахло рисовым уксусом и жареным угрём, за стойкой мерно стучал нож по доске. Сатоси-сан, седой, в белой куртке, поклонился Ираиде Марковне как старой знакомой.
– Сатоси-сан, нам японское меню, – сказала она по-русски и подмигнула мне. – Мы свои.
Он принёс пять книжечек в деревянных обложках. Ни картинок, ни перевода, только столбики иероглифов. Ираида Марковна протянула одну мне через стол.
– Выбирайте, Ульяна. Не стесняйтесь.
– Мам, дай ей русское, – сказал Филипп.
– Пусть попробует. Мы же по-семейному.
Я открыла меню. Стеллин муж разливал воду, Стелла рассказывала про внука. Стул у окна пустовал: Эрнест Семёнович ещё ехал из Твери.
И тогда Ираида Марковна наклонилась к Стелле и сказала по-японски, лениво и сладко, как говорят о погоде:
– Инакамоно нэ. Мэню-мо ёмэнай ва.
Простушка. Даже меню не прочтёт.
Стелла засмеялась. Её муж хмыкнул в стакан. Он, оказывается, тоже понимал: в Токио они прожили четыре года.
– Мам, о чём вы? – Филипп улыбнулся неуверенно, на всякий случай.
– О своём, о девичьем, – ответила она и добавила Стелле, уже по-японски: – Хаха-оя-мо онадзи дэсё.
И мать у неё, небось, такая же.
Мама. Всю жизнь у школьной доски в Вичуге, ученики до сих пор шлют ей открытки к праздникам. Мама, которая продала дачу, чтобы я доучилась в Москве.
Под рёбрами стало холодно и пусто, как перед синхроном на большой конференции. Ладони взмокли. Ити, ни, сан. Я считала до трёх с августа. Хватит.
Я собиралась сказать Эрнесту Семёновичу за десертом, ему первому. Что ж, скажу на сорок минут раньше. Договор запрещает мне рассказывать о делах клиента. О том, что я на него работаю, молчать он не велит.
Я прочитала меню. Сверху вниз, справа налево, как положено. Угорь, морской окунь, суп мисо с моллюсками. Подняла руку.
– Сатоси-сан!
Он подошёл.
– Омакасэ-дэ онэгай симасу, – сказала я. На ваш выбор, пожалуйста. И добавила, что угорь у него пахнет, как на улочках Осаки, и что настоящего я давно не ела.
Сатоси-сан на секунду помедлил. Потом поклонился мне, ниже, чем кланялся Ираиде Марковне.
– Касикомаримасита. – И по-русски, с мягким акцентом: – Очень красивый японский. Как у дикторов.
За столом стало тихо. Стелла держала палочки на весу. У её мужа вода перелилась через край стакана.
Я повернулась к Ираиде Марковне и сказала негромко, по-японски, вежливо, как говорю на переговорах:
– Мэню-ва ёмэмасу ё, Ираида-сан. Го-сюдзин-но цуяку-о сите оримасу кара.
Меню я прочту. Я ведь переводчица вашего мужа.
Её рука дёрнулась к броши и остановилась на полпути.
– Что за глупости, – сказала она по-русски. Губы под вишнёвой помадой стали серыми.
– Каждый четверг, в десять утра, – ответила я. – Сто с лишним созвонов с Осакой. На фотографии у вас на полке я стою с краю, в сером костюме, рамка срезала мне пол-лица. А Накамура-сан в апреле просил передать вам спасибо за платок. Синий, с розами. Сказал, что жена надевает его в театр. Письмо переводила я.
– Ирка, – выдохнула Стелла. – Так она всё понимала? И в кафе? И по телефону?
– Всё, – сказала я. – С первого слова.
Филипп смотрел то на меня, то на мать.
– Уля. Что она сейчас сказала? Про меню. Переведи.
– Ты уверен?
– Переведи.
Я перевела. Дословно, как привыкла. «Простушка, даже меню не прочтёт». «И мать у неё такая же». А в августе, по телефону: деревенщина, на твою квартиру метит, ты всегда подбирал бездомных кошек, вот и эту подобрал.
Филипп повернулся к матери всем корпусом.
– Мама. Это правда?
Ираида Марковна разглаживала салфетку ребром ладони и молчала. Впервые на моей памяти ей нечего было сказать ни на одном языке.
Звякнул колокольчик над дверью. Вошёл широкоплечий мужчина в мокром плаще, на ходу стряхивая капли с плеч.
– Ира, прости, на Ленинградке пробка.
Он увидел меня и остановился посреди зала. Этот хрипловатый голос я узнала бы из тысячи.
– Ульяна Геннадьевна? А вы-то здесь откуда?
– Это моя невеста, Эрнест Семёнович, – сказал Филипп.
Эрнест Семёнович посмотрел на японское меню у меня в руках, на жену, на её салфетку. Соображал он быстро, на переговорах всегда быстрее японцев.
– Так это ты, Ира, мою лучшую переводчицу весь месяц простушкой звала? – Он повесил плащ на спинку стула. – Если бы не Ульяна Геннадьевна, Накамура ещё весной ушёл бы к конкурентам. Она ему за три часа объяснила то, что я двадцать лет объяснить не мог.
Стелла захохотала первая, на весь зал.
– Ира, я ж тебе сорок лет твержу: не при людях!
Ираида Марковна встала, взяла сумочку и, ни на кого не глядя, ушла в дамскую комнату.
Сатоси-сан поставил передо мной первое блюдо: ломтики окуня на колотом льду, лепесток имбиря. Рыба пахла морем и холодом. Я ела и чувствовала, как отпускает плечи, будто я сняла тяжёлые наушники после шестичасовой смены.
Под столом Филипп нашёл мою руку и сжал.
– Прости меня, – сказал он тихо. – За всё прости.
Эрнест Семёнович наклонился через стол:
– Ну, родственница. В четверг созвон в десять. Не опаздывайте.
***
Из дамской комнаты Ираида Марковна вернулась через четверть часа, с заново накрашенными губами, и до конца ужина говорила только о погоде. По-русски. Эрнест Семёнович в понедельник сам позвонил в бюро и попросил закрепить меня за его фирмой официально. Руководитель бюро потом смеялась в трубку: первый раз клиент просит оставить ему переводчика, потому что она ему почти родня.
Свадьба была десятого октября. Двадцать две карточки стояли на столах, четыре из них я переписала заново, и никто бы не отличил. Тётя Валя из Вичуги танцевала со Стеллиным мужем. Мама сидела по правую руку от меня и всё поправляла мне фату.
Ираида Марковна сидела рядом со Стеллой и тостов не говорила. Но и шёпотом по-японски ни разу не перешла. Какой же это тайный язык, если за столом его понимает невестка?
В конце вечера, в гардеробе, она подала мне шарф, который я уронила, и сказала тихо, глядя в сторону:
– Омэдэто.
Поздравляю. Одно слово, сквозь зубы, на языке, которым она два месяца меня унижала. Мне хватило.
Я больше не считаю про себя до трёх. Ни по-японски, ни по-русски. По четвергам, в десять утра, в наушниках звучит хрипловатое «Ульяна Геннадьевна, переведите ему», а по воскресеньям тот же голос спрашивает меня за обедом, не положить ли ещё салата.
Через неделю после свадьбы Эрнест Семёнович снял с полки серебряную рамку. Переговорную и японцев в тёмных костюмах он убрал в ящик стола, а на их место вставил нашу свадебную фотографию.
Я стою на ней в самом центре. Целиком. И рамка ничего не срезала.


















