В пятницу, в десять вечера, я прибивала к двери своей бани расценки.
Было около нуля, пальцы на молотке не гнулись, а телефон с фонариком я пристроила на чурбак у порога, и свет бил снизу прямо в мои же буквы. Доска уже держалась. Оставался последний гвоздь.
Ключ от бани висел у меня на запястье, на красном шнурке. Обычно он висит в прихожей, на крайнем крючке у двери, а в этот вечер я надела его на руку, чтобы не потерять в темноте. Шнурок я продела летом позапрошлого года, когда бригада собрала инструмент и уехала, а баня впервые стала моей. Ключ был один, и я думала, что так и останется. А потом свекровь наделала на рынке ключей от бани и раздала их соседкам, всем пятерым, и шесть суббот подряд в моей бане парилась полулицы.
Я товаровед. Всю жизнь на лесобазе, на складе пиломатериалов: приход, расход, остатки, ценники на штабелях вагонки. Ругаться через забор я так и не научилась. А ценник написать могу хоть с закрытыми глазами.
Баню я ставила на свои. Три года подряд я брала отпуск и никуда не ехала. Отпускные откладывала, и всё, что оставалось с зарплаты, туда же, в коробку из-под сапог на шкафу. Брус взяла у нас на складе, по цене для работников, и отбирала его сама, брусок к бруску, без синевы и без трещин. Двое мужиков из пригорода управились с баней за лето. Маленькая, с печкой на дровах, она стоит в самом конце участка, за огородом. Рядом дровяной сарай и калитка в проулок.
Хотела я одного. Приходить в субботу с работы, затапливать и париться одной, в тишине, на своих дровах и своими вениками. Веники я каждый июнь вяжу сама, из берёзы за проулком, и в каждый вкладываю веточку мяты.
Свекровь, Анисья Прохоровна, живёт у нас два года. Её перевезли из деревни за рекой, когда одна она зиму с печкой уже не вытянула, а дом там заколотили. В восемьдесят три она по улице ходит быстрее меня. Ростом мне по плечо, сухая, лёгкая, шаг у неё мелкий и частый, точно её кто подгоняет. А говорит она так, что слышно через все огороды: полвека перекрикивала деревенскую улицу и в доме разучиться не может.
В деревне у неё была своя баня. По субботам к ней шла вся улица, каждая со своим полотенцем, и ещё от калитки кричали: «Прохоровна, затопила?» Я это видела сама, мы с Яшей каждое лето туда ездили. А здесь её никто по отчеству не знал.
Яша, мой муж, в конце августа уехал на вахту электриком, до конца октября. И в первую же субботу сентября всё началось.
Я пришла с работы, у нас на базе суббота рабочая, короткая. Ещё от дома я заметила, что над баней идёт дым. Подумала, что Анисья решила попариться сама, и даже обрадовалась: пусть, старому человеку тепло нужно. Пошла по дорожке через огород и у самой двери услышала голоса. Женские, весёлые, много.
В предбаннике на лавке сидели соседки, красные, в полотенцах, и пили чай из моих кружек. На полу стояли лужи. Мои веники лежали в тазу растрёпанные, листья налипли на мокрые доски.
Анисья стояла тут же, хозяйкой, с полотенцем через плечо.
– Мама, это кто? – спросила я.
– Люди, – сказала она на весь предбанник. – Соседки наши. Ты их не знаешь, что ли?
Знала я их, конечно. Я на этой улице живу так давно, что знаю всех по именам, а их собак по голосам.
– А как они сюда попали?
– Через калитку, своим ходом. Я ж днём ложусь, чего им меня ждать.
Я посмотрела на свои веники в тазу.
– Мама, это мои дрова.
– Тебе людям жалко? – удивилась она. – Баня всё одно пустая всю неделю стоит. Чай, не обеднеешь.
Соседки засмеялись, и я засмеялась вместе с ними. Зачем, не знаю. Наверное, чтобы не заплакать при всех.
Вечером я позвонила Яше. Он выслушал и вздохнул в трубку.
– Лид, ну потерпи, – сказал он. – Маме общение нужно. Вернусь, разберёмся.
И я терпела. Замок сменить можно за час. А жить с ней потом в одном доме мне, а не ему.
В одну из тех суббот меня у калитки окликнула соседка из углового дома, румяная после пара.
– Золотой у Анисьи сын! Такую баню матери поставил!
Я решила, что она путает, Яша строил или я, какая ей разница. И поправлять не стала.
А в другую субботу я застала всю компанию на лавке у нашего забора. Анисья сидела в середине, с моим банным полотенцем на плечах, рассказывала что-то про деревню, и соседки смеялись. Меня увидели и стали благодарить за пар. Её благодарить, не меня. Она принимала спасибо за всех и кивала, а я прошла мимо с сумкой.
Топила Вилена из дома напротив, она и свою печь сама топит, сколько я её помню, умеет. А уходя, каждая брала из сарая охапку дров домой, на растопку: Анисья разрешила, людям не жалко. Соседки парились, пока я была на работе, а я приходила к остывшей печке, к мокрому полу и вымывала за всеми лавки. Своей субботы у меня так ни разу и не было.
А в пятницу вечером я пошла в сарай. Завтра у меня был отгул за сентябрьскую инвентаризацию, и я решила, что хоть раз попарюсь сама.
Берёзовых дров мне привезли в конце августа полмашины. На мои субботы, если париться одной, их хватило бы до Нового года. Я посветила телефоном на стену, где лежала поленница. Поленницы не было. У стены валялось несколько поленьев, и я пересчитала их, не сходя с порога.
Потом подняла фонарик к жерди под потолком. Веники висели там вязанками с июня. Теперь висело два. Остальное ушло на чужой пар.
Я стала считать. У меня это получается само: губы шевелятся без звука, а ноготь большого пальца стучит по чему придётся. Сейчас он стучал по косяку сарая. На среднем пальце у меня твёрдая желтоватая подушечка с горошину, это от маркера и ручки, от накладных.
Сколько поленьев уходит на одну топку. Сколько было топок. Сколько человек парилось за раз. Во что мне встала машина дров, свет за насос и за лампу, вода. Всё это я поделила на головы. Округлила себе в убыток, я всегда так округляю, когда считаю для своих.
Вышло двести рублей с человека.
– Остаток три полена, – сказала я в пустой сарай. – Приход ноль.
И сама удивилась своему голосу. Таким голосом я на складе говорю с водителями, которые привезли не то, что в накладной.
В углу сарая у меня стояли обрезки струганой сосновой доски, я брала их с базы на полки и не успела пустить в дело. Я выбрала одну, длиной в руку, гладкую, светлую, ещё пахнущую стружкой. В кармане куртки лежал маркер, чёрный, складской, которым я на работе пишу цены на штабеля. Я положила доску на колоду и написала.
Сверху я вывела своё имя. Крупно, крупнее всего остального. Нарочно, чтобы читалось от самой калитки.
«БАНЯ ЛИДИИ МАТВЕЕВНЫ. Пар – двести рублей с человека. Веник берёзовый – сто. Дрова свои, охапка с человека. Деньги в банку на полке. Суббота с пяти вечера – пар хозяйки».
Перечитала. Ни одного слова про свекровь, ни одного упрёка. Обычный ценник, такой висит у нас на каждом штабеле.
В предбаннике я поставила на полку жестяную банку из-под чая с отбитой крышкой. Раньше в ней лежали гвозди, их я высыпала себе в карман.
Потом вышла к двери, приложила доску и стала прибивать.
Первый гвоздь, второй, третий. Я била и думала об одном: пусть утром прочитает при всех. Пусть встанет у этой двери со своими соседками и прочитает, чья это баня.
Последний гвоздь вошёл туго. Я ударила ещё раз. Просто так, для звука. Чтобы в доме услышали.
Я подобрала телефон и молоток и обернулась к дому. В окне Анисьиной комнаты, той, что выходит во двор на баню, зажёгся свет.
Постоял немного и погас.
***
Спала я плохо. Всё слушала, не стукнет ли в коридоре её дверь, не пойдёт ли она ночью к бане с фонариком отдирать мою доску. Не пошла.
В субботу я поднялась рано, по привычке, хотя был отгул. Поставила чайник, нарезала хлеб и села у кухонного окна. Оттуда видна вся дорожка через огород, до самой бани. Утро выдалось ясное, огород стоял в инее, и доска на двери белела издалека.
Я взяла телефон и написала Яше: «Повесила на баню цены. Не ругайся». Посмотрела на эти слова, стёрла и написала по-другому: «Дров не осталось, купила бы, но не на соседок». Стёрла и это. Что бы я ему ни написала, он бы ответил одно и то же: потерпи. А терпеть мне было уже нечем.
Хлеб я так и не съела. Сидела и ждала, когда откроется дверь Анисьиной комнаты.
В девять Анисья, по своей новой субботней привычке, вышла во двор, поправила платок и пошла к бане «готовить». Она это так называла: открыть, проветрить, расставить кружки для гостей. Шла быстро, мелко, руки за спиной.
У двери она остановилась.
Мне была видна её спина в сером пальто. Стояла она долго, дольше, чем нужно, чтобы прочитать мою доску. Потом наклонилась ближе. Потом повернулась и почти побежала обратно, через весь огород, оставляя на инее тёмные следы.
Дверь в кухню она открыла так, что в сушилке звякнули тарелки.
– Это что? – спросила она с порога. – Это ты что там прибила?
– Расценки, мама.
– Расценки! – Она всплеснула руками. – Позорить меня вздумала? На всю улицу? Они ко мне ходят! Ко мне, понимаешь ты?
– В мою баню, – сказала я.
– Людям жалко? – Голос у неё был такой, что Вилена через дорогу наверняка всё слышала. – Бабкам на пенсии пару пожалела! Тьфу на тебя!
Она подошла к окну, ткнула пальцем в стекло, в сторону бани.
– «Пар хозяйки»! – повторила она нараспев, передразнивая. – Хозяйка нашлась! А я тогда кто? Приживалка?
– Хозяйка там одна, мама, – сказала я. – Так и написано.
– Написано! – Она даже задохнулась. – Ценник она мне на баню повесила! Как на базаре! Тебе на работе своих досок мало?
Я налила ей чаю и поставила на стол. Она чашку не тронула.
– Остаток три полена, мама, – сказала я. – Приход ноль.
– Какой ещё приход?
– Дров нет. До Нового года было. Сожгли и по домам растащили, до полена.
– Так купи! – сказала она. – Ты ж на лесобазе, у тебя этих дров хоть завались!
– На лесобазе доски, мама. А дрова я покупаю. На свои.
Она махнула рукой: нашла, мол, о чём говорить, о деньгах.
– Я им что теперь скажу? – Она наконец села на табуретку, на самый край. – Я ж по-хозяйски хотела, от души. У меня в деревне ключ под ковриком лежал для всех, и никто никогда не считал.
– В деревне была твоя баня, мама.
Она будто не услышала.
– А что они про Яшу подумают? – спросила она вдруг. – Ты об этом подумала?
– А при чём тут Яша?
Она не ответила. Встала, одёрнула кофту.
– Никто к тебе теперь не придёт, – сказала она. – Ни сегодня, ни потом. И здороваться перестанут, вот увидишь. Будешь одна со своей доской сидеть.
Этого я и боялась. Не её крика, к нему я давно привыкла, а улицы. Я на ней живу с тех пор, когда у Вилены ещё коза была и бегала по всем огородам. Тут меня знают все, и я всех. И если улица решит, что Лида жадная, с этим потом жить до конца.
Анисья достала телефон, нашла Яшу и включила громкую связь. Телефон она всегда держит на вытянутой руке, далеко от лица, и говорит в него так, точно сын не на вахте, а на другом конце огорода. Гудки шли долго.
– Яша! – крикнула она в гудки, будто он мог услышать и так. – Возьми трубку! Жена твоя на баню ценник прибила, перед людьми меня срамит!
Гудки оборвались, и женский голос сообщил, что абонент не отвечает.
– На смене он, – сказала она в сторону телефона. – Не берёт. Ничего, вечером возьмёт. Он тебе эту доску сам отдерёт, вот посмотришь. Мать он в обиду не даст.
Я ничего не ответила. Я своего мужа знаю. Он ничего не отдерёт. Он мне опять скажет то же самое, а ей «мама, ну что ты», и будет ждать, пока мы сами помиримся.
Анисья ушла к себе и хлопнула дверью. В прихожей с полки что-то упало, кажется, рожок для обуви.
Я осталась на кухне одна.
Чай остыл. Я вылила его и налила снова, просто чтобы руки были заняты. А что, если она права? Что, если сейчас Вилена прочитает мою доску, пойдёт по дворам, и к обеду вся улица будет знать, что Лида со старух деньги берёт? За пар, за веник. С пенсионерок. Кто я после этого?
Я ведь не денег хотела. Я хотела, чтобы они перестали ходить. Думала: увидят цену, постесняются, и всё кончится само, без скандала. А если не постесняются, а обидятся? Если завтра на остановке со мной никто не поздоровается?
Однажды соседка из крайнего дома целую зиму не здоровалась со мной на остановке, потому что я не дала ей в долг. Мелочь, а я всю ту зиму ходила мимо неё и чувствовала себя виноватой. А тут не одна обиженная соседка. Тут полулицы.
Я надела куртку и пошла к бане.
Доска висела ровно. Буквы на светлой сосне читались чётко, и имя моё сверху было видно, наверное, даже с улицы. Я потрогала шляпку последнего гвоздя, того, по которому ударила лишний раз. Снять доску можно было за минуту, гвоздодёр лежал в сарае на полке.

Я постояла и не сняла.
Вернулась в дом, вымыла чашки, протёрла стол, хотя он и так был чистый. Посмотрела на часы: без двадцати одиннадцать. Анисья хвалилась, что в это время по субботам Вилена уже заходила с проулка в нашу калитку, отпирала баню своим ключом и топила. Калитка у нас без замка, на одной щеколде.
Сегодня калитка стояла закрытая. Проулок был пустой. Даже соседская собака, которая по субботам лаяла на каждую банщицу, лежала у своей будки и молчала.
Я вышла на крыльцо и посмотрела через огород на улицу. Через дорогу у Вилены качнулась занавеска. Или мне это показалось. Я вернулась в дом и закрыла за собой дверь поплотнее, чтобы не видеть.
Значит, обиделись. Значит, Анисья права, и теперь всё, что я на этой улице столько лет наживала, пойдёт за одну доску. Я стояла посреди кухни и думала, где у меня гвоздодёр, хотя прекрасно знала где.
«Ну вот, – подумала я. – Вот и всё».
И тут в проулке заскрипело колесо.
Я подошла к окну. По проулку, вдоль нашего забора, шла Вилена в своём мужском ватнике и катила тачку с горкой берёзовых поленьев, ровных, колотых, видно, что своей рукой.
У калитки она остановилась, поставила тачку, упёрла руки в бока и крикнула на весь проулок:
– Лида! А чья это баня-то?
***
Я выскочила к калитке прямо в тапках, накинув куртку на халат.
Вилена постарше меня, но ростом и голосом даст фору любому мужику. Ватник у неё цвета мокрого асфальта, рукава подвёрнуты на ладонь, и носит она его в любую погоду, потому что сама колет дрова и сама их таскает. Брови у неё тёмные, почти сросшиеся над переносицей в одну сплошную полосу, и из-за них она всегда кажется сердитой, даже когда смеётся.
Сейчас она не смеялась. В кулаке у неё были деньги.
– Держи, хозяйка, – сказала она и протянула кулак через калитку. – Это за пар. Я пока одна, остальные следом идут.
Я деньги не взяла. Сама не знаю почему, рука не поднялась.
– Ты мне скажи, – Вилена кивнула на баню, на доску. – Я утром из магазина шла, прочитала и встала столбом. Это правда, что там написано?
– Правда, – сказала я. – Баня моя, на свои ставила. Три года в отпуск не ездила, копила.
Вилена помолчала. Брови её съехались ещё теснее, хотя теснее было некуда.
– Вот оно что, – сказала она тихо, и я впервые узнала, что она умеет тихо. – А нам Анисья сказала, что баню ей Яша поставил. К переезду, подарок матери. А ты, говорит, не против, ты у нас добрая. Так ведь как раз к её приезду и строили, я ж сама видела, у вас машина с брусом всё лето стояла. Мы и поверили. Мы ж думали, это её баня. Её, понимаешь?
Вот откуда «золотой сын». Свекровь не просто пускала соседок мыться на моих дровах. Всё это время она рассказывала улице, что баня её, сыновний подарок, а невестка тут сбоку припёка.
– Мне угловая ещё в сентябре про золотого сына говорила, – сказала я. – Я думала, она путает.
– Никто не путал, – отрезала Вилена. – Она что слышала, то и говорила. Это мы дуры, что не спросили.
Она разжала кулак над моей ладонью, и деньги легли мне в руку. Потом полезла в карман ватника, достала ещё, сложенные вчетверо, и положила сверху, не считая.
– Это за прошлые, – сказала она и отвернулась к своей тачке. – Сдачи не надо. И не спорь со мной.
– Вилена, да я не ради денег, – начала я.
– Знаю, что не ради. – Она уже выгружала поленья, охапку за охапкой. – Ради денег ты бы с нас ещё в сентябре содрала. По-честному надо. Дрова не казённые, я их всю жизнь сама колю, знаю, почём они.
Она выпрямилась с поленом в руках и ещё раз посмотрела через огород на мою доску.
– И недорого ты взяла, – сказала она. – В городской-то бане дороже, и дрова там не свои.
– Я посчитала, – сказала я. – Округлила вниз.
– Товаровед, – хмыкнула Вилена. – Вся улица знает, что ты и спички пересчитаешь. Только чужого не возьмёшь.
Я открыла калитку, и она покатила тачку к сараю. Последнюю охапку уложила в мою пустую поленницу и вытерла ладони о ватник. Потом достала из кармана ключ на суровой нитке.
– И вот. Забери ключ, его мне Анисья дала, а давать-то, выходит, не ей было. Будем к хозяйке стучаться, по-людски.
Я сунула ключ в карман куртки. Он был тёплый, нагретый у неё в кармане.
А по проулку уже шли остальные. Соседки шли одна за другой, у каждой охапка дров, у кого в сумке на колёсиках, у кого в старом покрывале. Угловая, та самая, что хвалила Яшу, шла последней и смотрела себе под ноги.
– Лидочка, – сказала она у калитки и покраснела до ушей. – Ты уж не сердись на нас.
Я распахнула калитку пошире.
Они заходили, складывали дрова в сарай, а деньги опускали в банку на полке в предбаннике. Через открытую дверь мне было слышно: звяк, шорох бумажки, опять звяк. Одна попросила веник, понюхала его и ахнула: «С мятой! Это ж кто так вяжет?» Узнав, что я, положила в банку сто рублей отдельной бумажкой и унесла веник с собой в парилку, прижимая к груди.
И в первый раз за всю эту осень я увидела, что после себя они моют лавки.
Анисья вышла на крыльцо около полудня. В лучшей кофте, в чистом платке, она пошла по огороду к бане встречать гостей. Я стояла у сарая и видела: соседки замолчали.
Вилена повернулась к ней через забор.
– Неладно вышло, Анисья, – сказала она на весь огород. – Подвела ты нас. Шесть суббот мы на чужих дровах парились, а ты нам про Яшу рассказывала.
Никто ничего не добавил. Угловая отвернулась к сараю. Остальные смотрели в землю.
Анисья остановилась посреди огорода, на мёрзлой грядке. Постояла. Открыла рот, будто собралась крикнуть своё «людям жалко?», и не крикнула. Развернулась и пошла обратно в дом, мелко, быстро, руки за спиной. Дверь за собой закрыла тихо.
Я должна была радоваться. Я же этого и хотела, когда ночью ударила лишний раз по гвоздю. А мне стало неловко, и я ушла в сарай перекладывать дрова, которые и так лежали ровно.
К вечеру соседки разошлись.
Угловая уходила последней. У калитки она задержалась и поправила на плече покрывало, всё в берёзовой коре.
– Я ведь всем рассказывала, какой у Анисьи сын, – сказала она. – На остановке, в магазине, в очереди за хлебом. Теперь буду рассказывать, какая у Яши жена.
– Не надо никому рассказывать, – сказала я.
– Надо, Лидочка. Раз уж я неправду носила, теперь правду поношу. А то нехорошо.
Баня стояла чистая, пол вымыт насухо, кружки перевёрнуты на полотенце. В сарае вдоль стены лежали дрова на неделю, не меньше.
В пять я пошла париться. Сама.
Банка стояла полная, бумажки торчали из-под отбитой крышки. Я её не тронула. Даже считать не стала, хотя ноготь уже потянулся постучать по жести. Я убрала руку.
Пар был мой. Веник был мой. Я сидела на полке и слушала: в печке трещала Виленина берёза. Над огородами к ночи пополз туман, и через маленькое окошко парилки соседских крыш уже не было видно.
Когда я вернулась в дом, совсем стемнело. Анисья к ужину не вышла. Я постучала к ней, позвала, она не ответила. Под дверью её комнаты было темно.
Позже я вышла во двор за водой и подняла голову. Она сидела у своего окна, без света, и смотрела на баню. Я узнала её по белому платку, больше ничего видно не было.
Я вернулась в прихожую, достала из кармана Виленин ключ и повесила его на крайний крючок, рядом со своим, на красном шнурке. Ключи звякнули друг о друга.
Утром свекрови дома не было.
***
Я проснулась в восемь, и в доме было тихо. Не гремела на кухне её кастрюля, не бормотало её радио. На вешалке в прихожей не висело её пальто. Сапог под ней тоже не было.
Я подошла к окну, которое смотрит на улицу.
Утро было яркое, солнце стояло низко, на заборах лежал иней. По улице, от калитки к калитке, шла Анисья. Маленькая, в сером пальто, она дошла до одной калитки и встала. Постояла, к ней кто-то вышел. Потом она пошла к следующей.
Куда это она? Жаловаться пошла, на меня, по всем дворам? Рассказывать, что невестка опозорила её на старости лет? Или подписи собирать, чтобы доску сняли? С неё станется, я её знаю. Я стояла у окна, и одна догадка была хуже другой.
Я вышла на крыльцо, не застегнув куртку. Анисья как раз стояла у калитки Вилены. Вилена вышла к ней в своём ватнике, что-то сказала, коротко, и кивнула. Анисья кивнула в ответ и пошла дальше, не оглядываясь. Ни крика, ни взмаха рукой. Она говорила так тихо, что до меня не долетело ни слова, а уж её-то я всегда слышала с любого конца улицы.
Я вернулась в дом и поставила чайник. Руки надо было чем-то занять, а ждать я не умею.
Она обошла полулицы за час.
В девять стукнула входная дверь. Анисья вошла на кухню, не раздеваясь, только платок сдвинула на затылок. Подошла к столу, вынула из кармана пальто горсть ключей и высыпала на клеёнку. Ключи разъехались по столу, один упал на пол, и она нагнулась за ним сама, мне не дала.
– Вот. Все до одного собрала, – сказала она. – Пока отбирать не начали. Не хватало ещё, чтоб у меня отбирали.
Голос у неё был тихий. Не через огород, а через стол.
Она села на табуретку напротив меня, на этот раз не на край. Я налила ей чаю. Вчера она к чашке не притронулась, а сегодня обхватила её обеими руками и держала, грела пальцы.
– Угловая не отдавала, – сказала она в чашку. – Пусть, говорит, Лида сама придёт и попросит. А я ей: Лида по дворам за своим ходить не будет. Отдала.
– А что ты им говорила? – спросила я. – У калиток?
– Что говорила. Как есть, так и говорила. Что баня твоя, что Яша тут ни при чём, что это я им наплела. – Она отхлебнула и поморщилась, чай был горячий. – Сколько лет живу, а так стыдно мне ещё не было.
Я молчала.
– Ты, Лида, не думай, – сказала она. – Я не со зла. В деревне ко мне вся улица ходила. «Прохоровна, затопила?» С утра через забор кричали. Я и веник каждой дам, и спину потру. А тут два года я никто была. Бабка из того дома, которую сын с невесткой из деревни забрали. А с баней стала Анисья Прохоровна. Здороваться начали. По отчеству звать.
Она помолчала, разгладила ладонью клеёнку.
– Ну и сказала им, что Яша поставил. Язык сам сказал. А потом уж назад никак.
Я пристукивала ногтем по столу, пока она говорила. Потом заметила это и перестала. Положила ладонь на стол и прижала.
– Я ведь хотела, чтобы тебе стыдно было, – сказала я. – Нарочно имя крупно написала. Нарочно ночью прибивала. Чтобы при всех. Получилось.
– Получилось, – согласилась она. И вдруг хмыкнула. – Вилена-то, а? На весь огород. Я и не знала, что она так умеет.
– Она умеет, – сказала я. – А деньги в банке так и стоят. Я их не считала.
– И не считай. – Она отодвинула чашку. – Ты ж доску не ради денег вешала. Ради меня.
Тут возразить мне было нечего.
– Яше я сама позвоню, – сказала она. – Вечером, как со смены придёт. Сама скажу, что наврала. Не тебе же за меня объясняться. А мне потом ему в глаза смотреть.
– Он скажет «потерпи», – сказала я.
– Мне не скажет. – Она даже усмехнулась. – Он мне в жизни поперёк слова не сказал. Потому тебе всё и доставалось.
Я посмотрела на неё. Я давно ждала, что кто-нибудь в этом доме скажет это вслух. И сказала она.
Мы посидели молча. На столе лежали ключи, одинаковые, новые, блестящие, с рыночного станка. Мой, старый, висел в прихожей, рядом с Вилениным.
Анисья смотрела на ключи и глаз не поднимала.
– Лида, – сказала она. – Можно мне в субботу с тобой? В твой пар.
Первый раз за всё время она меня о чём-то спросила, а не велела. Мне показалось даже, что она боится, что я откажу.
Я встала, сгребла со стола ключи и подержала их на ладони.
– Можно, мама, – сказала я. – В субботу в пять, мой пар, и ты со мной. И веник тебе дам, с мятой. Только ключи теперь висят здесь, и раздаю их я.
– Спину тебе потру, – сказала Анисья и впервые за эти выходные улыбнулась. – Я в деревне всем тёрла.
Я пошла в прихожую, сняла с крайнего крючка свой ключ на красном шнурке, продела в него все остальные, один за другим, и повесила связку обратно, на её место у двери.


















