— Семь комплектов, — свекровь поставила передо мной стопку белья.
Я взглянула на мужа. Он принёс таз.
— Мама сказала, так дешевле.
Таз был синий, облупленный по краю, из тех, в которых раньше варили варенье. Игорь поставил его на пол в коридоре, рядом с кучей простыней, и выпрямился с таким лицом, будто сделал доброе дело.
Я не стала смотреть на бельё. Я посмотрела на розетку.
Вилка моей стиральной машины лежала на кафеле. Выдернутая. Провод свернулся кольцом, как сброшенная кожа. Над ним белел корпус машины, который я покупала три месяца назад на свои, после того как старую мы оставили на съёмной.
— Марфа Петровна, а почему вилка на полу?
— Так электричество же мотает, — она даже не повернулась. — Гости уехали, а бельё осталось. Руками постираешь, ничего с тобой не будет. Я всю жизнь руками стирала.
Гости. За два дня через дом прошло восемь человек. Марфина сестра с мужем, их дочь с ребёнком, какие-то дальние племянники. Они спали, ели, пачкали, уезжали. И оставили после себя семь комплектов постельного. Наволочки, пододеяльники, простыни. Всё это теперь лежало на полу и ждало моих рук.
Я пришла со смены. Старшая медсестра в поликлинике, это восемь часов на ногах, прививочный кабинет, очередь до двери, бумаги, анализы. К вечеру поясница у меня своя собственная, отдельная. Я мечтала о душе и о том, чтобы лечь.
— Игорь, — сказала я тихо. — У нас машина исправная.
— Да ладно тебе, — он махнул рукой. — Что там, пару раз прополоскать. Мама права, зачем гонять технику из-за чужого белья.
Вот это слово меня и зацепило. Чужого.
Чужие гости. Чужое бельё. А руки, значит, мои. И время моё. И спина моя.
Марфа тем временем принесла ещё и полотенца. Положила сверху, похлопала стопку ладонью, будто утрамбовала.
— И полотенца тоже. Чего им киснуть.
Я стояла в тесном коридоре частного дома, где от двери ванной до стены три шага, и считала. Не рубли. Я считала часы.
— А скажите, — я говорила спокойно, я вообще редко повышаю голос, — почему ваша сестра не постирала своё бельё у себя? Или её дочь? Они же взрослые люди.
— Так они ж в гостях были! — Марфа посмотрела на меня как на дурочку. — Гостей не нагружают.
— А меня нагружают.
— Ты не гость, ты своя.
Своя. Когда надо руками отстирать чужие простыни, я своя. А когда включить собственную машину, купленную на мои деньги, я уже транжира, которая разоряет семью.
Игорь молчал. Он нашёл себе занятие, стал поправлять таз, чтобы ровнее стоял. Мужчина пятидесяти одного года, наладчик оборудования, человек, который чинит на заводе станки стоимостью в миллионы, не мог поднять глаза на собственную жену. Ему было проще согласиться с мамой, чем защитить меня. Второй раз за вечер он выбрал не меня. Первый был, когда он принёс таз.
— Игорь, — повторила я. — Ты правда считаешь, что я должна это стирать руками?
— Ну а что такого, — он пожал плечами. — Раньше все так жили.
Мы живём у Марфы временно. Пока в нашей квартире идёт ремонт. Полгода уже этого временно. За полгода я привезла сюда свою машину, потому что стирать на всю семью руками в моём возрасте, простите, не романтика. Я оплачиваю половину продуктов. Я покупаю Марфе лекарства, она давление меряет каждое утро и охает, что таблетки дорогие. Лекарства, значит, можно. А полоскание можно и потерпеть.
Я подняла вилку с пола. Марфа дёрнулась.
— Ты чего это?
— Хочу включить машину. Загружу бельё, через два часа всё будет чистое.
— Да ты с ума сошла! — она подскочила ко мне на удивление резво для своих семидесяти пяти. — Семь комплектов это ж сколько намотает! Это ж разорение! У меня пенсия, я на свет и так плачу как не знаю кто.
— Марфа Петровна. Одна стирка это рублей пять электричества. От силы семь.
— Вот! Семь рублей! А их семь комплектов! Это сорок девять рублей!
Она сказала это с таким торжеством, будто поймала меня на краже. Сорок девять рублей. Я молча смотрела на неё. За смену я получаю больше. За один час своей работы я получаю больше, чем вся эта стирка намотает на счётчик за месяц вперёд.
— А мои руки, — сказала я, — сколько стоят? Три часа после смены. Полоскать, отжимать, развешивать. Это сколько, Марфа Петровна, в ваших рублях?
— Руки бесплатно, — отрезала она. — Руки Бог дал.
Вот и вся домашняя бухгалтерия. Электричество считаем до копейки. А время женщины, её спину, её усталость в смету не вносим. Оно же даром. Руки Бог дал.
Игорь наконец подал голос. Лучше бы молчал.
— Лар, ну не заводись. Мама экономит, она старенькая, ей так спокойнее. Постирай, завтра забудется.
— Завтра забудется, — повторила я. — А послезавтра опять гости. И опять таз.
Он не ответил. Потому что правда. Через две недели у Марфы юбилей, снова съедется родня, снова будут простыни. И снова мой таз, мои руки, моё забудется.
Я не стала кричать. Я вообще поняла, что кричать тут бессмысленно. Марфа глухая к чужому, а Игорь глухой к маминому. Между этими двумя глухотами я стою с тазом.
Я прошла в комнату. Достала сумку, ту самую, с которой езжу на дежурства. Положила смену белья, зубную щётку, зарядку.

— Ты куда? — Игорь вышел следом.
— К Свете. Переночую.
— Из-за белья? — он искренне не понимал. — Ты серьёзно из-за белья уходишь?
— Я не из-за белья ухожу, Игорь. Я ухожу, потому что ты принёс таз.
Он замолчал. Кажется, до него что-то начало доходить. Но додумать он не успел, из кухни крикнула Марфа:
— Игорь! А бельё-то кто стирать будет?!
— Вот, — я кивнула в сторону кухни. — Слышишь? Это главный вопрос вечера. Не куда ушла жена. А кто теперь постирает.
Я вызвала такси и уехала к сестре.
Света открыла дверь, посмотрела на меня, на сумку, и ни о чём не спросила. Она налила чаю, достала из холодильника холодец, который я люблю, и сказала только одно:
— Ложись в маленькой комнате. Там тихо.
Вот за это я сестру и люблю. Она не воспитывает. Светлане пятьдесят, она пережила развод и двоих детей подняла одна, её советами не корми. Но она молчала. Налила чай и молчала. Иногда это и есть забота.
Ночью я лежала и думала. Не про бельё. Про Игоря. Я перебирала, когда он в последний раз встал на мою сторону против матери. И не вспомнила. Всегда он посерединке. Мама старенькая, ей уступи. Мама так привыкла, потерпи. Мама экономит, пойми. А я, значит, молодая, потерплю.
Мне сорок восемь. Я не молодая. Я уставшая.
Утром я проснулась рано, по привычке. Выпила кофе на Светиной кухне и позвонила. Не Игорю. Я позвонила Нине Васильевне, хозяйке дома, где мы снимаем на время ремонта. Нет, не Марфиного дома. Другого, где раньше жили. С ней у меня остались хорошие отношения, и я помнила, что у неё во дворе стоит пустой сарай под хозяйственное.
— Нина Васильевна, можно у вас машинку пока поставить? Месяца на два, пока ремонт не кончу. Я заплачу.
— Да ставь, что там, места не жалко. А чего это ты?
— Да так. Своя она, моя. Пусть у надёжного человека постоит.
Потом я нашла в телефоне мужика с газелью, который возит мебель. Договорилась на обед. И только после этого набрала Игоря.
— Ты где? — он спросил сразу, без здравствуй.
— У Светы. Игорь, я сегодня забираю машину.
— Какую машину?
— Мою стиральную. Которую мама вчера выдернула из розетки. Раз она чужая и разоряет, пусть не разоряет. Увезу.
Он молчал секунд пять.
— Лар, ну это глупость. Куда ты её денешь.
— Уже есть куда.
— А мы на чём стирать будем?
Вот оно. Не как ты, не что случилось. А мы на чём стирать будем. Я даже усмехнулась в трубку.
— Руками, Игорь. Руки Бог дал. Мама подтвердит.
К обеду я приехала с газелью. Марфа встретила меня на пороге, руки в боки.
— Это что ещё за безобразие!
— Забираю своё, Марфа Петровна. Вы же сами сказали, машина свет мотает. Вот и не будет мотать.
— Да ты… да как ты… мы же семья!
— Семья, — я кивнула. — Вчера я была своя, когда надо стирать. Сегодня, значит, снова семья, когда надо оставить машину. Удобно вы считаете, Марфа Петровна.
Мужик с газелью и его напарник аккуратно отсоединили шланги. Я заранее перекрыла воду, ничего не сорвали, не залили. Всё по-человечески. Машину вынесли через калитку, на площадку, где газель стоять может. Коммуникации я не рушила, трубы заглушкой закрыла, как положено.
Игорь стоял в дверях. Не помогал. Не мешал. Смотрел.
— Лар, — сказал он наконец. — Ты это серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Ну ты же понимаешь, что мама не со зла. Она просто старенькая, прижимистая.
— Понимаю. А ты не старенький. Ты принёс таз сам. Тебя никто не заставлял.
Он опустил глаза. Вот это и был весь наш разговор. Мне не нужен был развод, не нужен суд, не нужны крики. Мне нужно было, чтобы он один раз в жизни назвал вещи своими именами. Выбрал сторону вслух.
— Ты можешь поехать со мной, — сказала я тихо, уже у калитки. — А можешь остаться с мамой и тазом. Решай сам. Но решай. Хватит посерединке.
Он не поехал. В тот день не поехал. Стоял на пороге рядом с матерью, и они смотрели, как газель отъезжает.
Машина теперь в сарае у Нины Васильевны, укрытая пледом. Через месяц я закончу ремонт и поставлю её в своей ванной, в своей квартире, и буду стирать когда захочу, хоть ночью, хоть семь раз подряд.
А там, в тесном коридоре частного дома, на кафеле остался след. Четыре вмятинки от ножек. И над ними пустая розетка. Марфа теперь стирает своё бельё руками. В том самом синем тазу. Своё собственное.
Игорь звонил. Три раза. Говорит, скучает, говорит, погорячились все. Я не бросаю трубку. Я слушаю. Но каждый раз спрашиваю одно:
— Ты выбрал?
И пока он мнётся, я понимаю, что ещё не выбрал. А я уже выбрала.
Знаете, что странно. Сорок девять рублей электричества Марфа посчитала мгновенно. А вот сколько стоят три часа моей жизни после смены, она так и не смогла. У неё в голове просто нет такой графы.
И вопрос остался висеть в том коридоре, над пустой розеткой. Что ей было жальче в тот вечер. Электричество. Или человека, который к ней стоял так близко.


















