– Детей на июль берёшь ты, – сказала сестра вместо «здравствуй».
Я как раз вынесла из теплицы миску огурцов. Поставила её на ступеньку крыльца и перехватила телефон поудобнее.
– И тебе привет, Регина, – сказала я. – Ты номером не ошиблась? Это Лида. Та, у которой «своих нет, ей не понять».
– Не ёрничай. Тимке одиннадцать, Соне семь, они тихие. У вас там дом, воздух, речка. Я уже всё решила.
– Ты решила, а я узнаю, – сказала я. – Удобно устроилась.
– Лидка, не начинай. Мне в июле в Казань, командировка на две недели. Отчётный период, ты не представляешь, что у нас творится.
– Представляю. Возьми детей с собой, Казань красивая.
– В гостиницу? С ними? Ты в своём уме?
Я посмотрела на дом. Двухэтажный, из бруса, с резными наличниками, которые хозяин вырезал сам. Борис Аркадьевич, Гошин бывший начальник, уехал до октября к сыну в Калининград и оставил нам ключи, собаку и одну просьбу.
– Регина, дом не наш, – сказала я. – Нас пустили присматривать, а не лагерь открывать. Борис Аркадьевич просил, чтобы тут никто чужой не жил. В комнатах вещи его жены, он к ним никого не подпускает.
– Чужой! – Регина фыркнула. – Родные племянники ей чужие. Живёте бесплатно, как баре, и ещё нос воротите.
– Как баре, – согласилась я. – Барыня третий день полет морковь, барин с утра сидит в колодце и чинит насос. Хочешь, запишу детей к нам на прополку?
– Очень смешно. Ты знаешь, сколько сейчас стоит лагерь? Мне одной не потянуть. Олег переводит такие алименты, что на кроссовки не хватает.
– Позвони Олегу, пусть возьмёт их на месяц.
– Олег на вахте.
– А мама?
– У мамы давление, у мамы дача. Лид, ну я тебе хоть раз что-нибудь навязывала?
На подоконнике веранды стоял её фикус в треснувшем белом горшке. Регина привезла его «на недельку, пока у меня ремонт», когда Тимка ещё ходил в садик. Ремонт у неё давно закончился, а фикус переехал с нами сюда вместе с кастрюлями.
– Навязывала, – сказала я. – Твой фикус до сих пор у меня на окне. Приезжай за ним, тогда и поговорим.
– При чём тут фикус? Я тебе про живых людей говорю!
– Я тоже про живых. Он, между прочим, вырос на полметра.
– Лида. Я не спрашиваю. Я ставлю тебя в известность.
– Тогда и я поставлю, – сказала я. – Ещё раз скажешь «я решила» про мой июль, и я положу трубку.
– Я решила. Ты им тётка или кто?
Я нажала отбой.
Из-за угла дома вышел Гоша, в мокрой до локтей рубашке, с гаечным ключом в руке. Посмотрел на телефон, на меня, на огурцы.
– Регина? – спросил он.
– Она. Хочет сдать нам детей на июль. Сама едет в Казань.
– А ты что?
– А я положила трубку.
Гоша вытер руку о штаны и сел рядом со мной на ступеньку.
– Тимка-то парень толковый, – сказал он. – В прошлом году мне у твоей мамы с проводкой помогал.
– Толковый, – сказала я. – Только привозят его почему-то не к тебе в помощники, а ко мне в няньки.
Телефон снова зазвонил. На экране было «Мама».
– Лидочка, ты зачем сестру обидела? – спросила мама вместо приветствия. – Она мне в слезах звонит.
– В слезах? – переспросила я. – Пять минут назад она меня ставила в известность. Бодро так ставила.
– Ей тяжело. Одна с двумя, работа, Олег этот. А ты бездетная, у тебя время есть.
– У меня смены в садовом центре два через два, мам. И чужой дом, за который мы отвечаем.
– Ну какой он чужой, Боря его вам на полгода отдал. Не жадничай.
Я переложила телефон к другому уху. Мама умела сказать «не жадничай» тем же голосом, каким когда-то говорила «надень шапку».
– Мам, это не жадность. Это мой июль.
– Она же тебе сестра. Одна у тебя.
– Одна, – сказала я. – Три года назад я этой одной у тебя на кухне сказала, что поручителем по её кредиту больше не пойду. Помнишь, что она ответила? Что сестры у неё нет. С тех пор она звонит мне, только когда ей что-то нужно.
– Злопамятная ты, Лида.
– Памятливая, – сказала я.
Мама вздохнула в трубку так, что я расслышала, как у неё на кухне щёлкнул чайник.
– Ладно. Не хочешь – не надо. В четверг свозишь меня в областную к кардиологу? Гоша обещал, но ты лучше водишь.
– Свожу.
– И скажи мне, какой у вас там адрес. Коля-сосед мимо вас на дачу ездит, я с ним банки передам. Огурцы, лечо, Гоше хрен.
– Лесная, двенадцать, – сказала я. – Только огурцы, мам. Регину в банку не закатывай.
– Дурочка, – сказала мама и засмеялась. – Я ей скажу, что ты подумаешь.
– Не надо. Скажи, что нет.
– Вот сама и скажи. Мне между вами бегать уже не по возрасту.
Мама отключилась. Я открыла переписку с Региной. Последнее сообщение в ней было трёхлетней давности: поздравление с днём рождения, от меня, без ответа.
Я написала: «Регина, детей на июль я не беру. Ни через маму, ни без мамы. Лида». Отправила. Через минуту под сообщением появились две синие галочки. Потом надпись «печатает». Потом ничего. Потом одно слово:
«Посмотрим».
Я показала экран Гоше. Он прочитал, хмыкнул и пошёл обратно к колодцу.
В четверг я отвезла маму к кардиологу. Пока мы стояли в пробке на развязке, она дважды заводила разговор про Регину.
– Мам, про давление давай, – сказала я оба раза. – Про Регину нет.
На третий раз она отвернулась к окну.
– Жёсткая ты стала, Лида.
– Занятая, мам. Со стороны это похоже на жёсткость.
Банки от мамы так и не приехали. Через неделю приехали дети.

***
В субботу мы с Гошей вернулись с рынка в двадцать минут второго. Ещё с поворота я увидела у нашей калитки два чемодана.
На одном сидел Тимка, вытянувшийся за зиму, в кепке козырьком назад. На другом, обхватив колени, сидела Соня. За забором заходился лаем Буран, хозяйский хаски, которому чужие дети у калитки казались концом света.
– Привет, тётя Лида, – сказал Тимка и протянул мне сложенный листок. – Мама велела отдать.
На листке Регининым круглым почерком было написано: «Лида! Июль ваш. Вещи на месяц. Сонины таблетки от аллергии в синей косметичке. Р.».
– Тим, давно вы тут сидите? – спросила я.
– С полдвенадцатого. Нас на такси привезли. Мама сказала, вы в магазин ушли и сейчас будете.
Почти два часа. На солнцепёке, у закрытой калитки, под лай чужой собаки. Гоша открыл ворота, загнал Бурана в вольер и вынес детям воду.
Я набрала Регину. Короткие гудки, сразу, без единого длинного. Набрала ещё раз. То же самое.
– Она тебя заблокировала, – сказал Гоша. – Дай я попробую.
С его телефона пошли длинные гудки. Пять, шесть, семь. Потом механический голос сообщил, что абонент не может ответить.
Тогда я позвонила маме.
– Мам, у моей калитки Регинины дети с чемоданами. Где Регина?
– Ну где, в Казани, – слишком быстро ответила мама. – В командировке. Она же тебе говорила.
– А адрес она откуда взяла?
– Может, от меня. Я ей потом сказала, что банки вам с Колей передаю. Лида, не делай трагедию. Посидишь с ними две недели, не развалишься.
– Две? – переспросила я. – В записке месяц, мам.
В трубке стало тихо.
Тимка подёргал меня за рукав. Он стоял рядом с бутылкой воды, и уши у него были красные то ли от солнца, то ли от чего-то другого.
– Тётя Лида, мама не в Казань поехала, – сказал он. – Она с дядей Стасом на море. Она купальник купила, с ракушками. И нам велела никому не говорить.
Соня кивнула со своего чемодана. Видно, тоже давала обещание и теперь была рада от него избавиться.
Я открыла Регинину страницу. Номер она мне закрыла, а страницу забыла. Сорок минут назад там появилась новая фотография: Регина в белых брюках, тёмные очки на макушке, стаканчик кофе, за спиной табло аэропорта Внуково. В руке посадочный талон, и на нём крупно: «16:20». Подпись: «Сочи, жди! Наконец-то без всех».
– Без всех, – прочитал через моё плечо Гоша.
Я снова набрала маму.
– Мам, она во Внуково. Летит в Сочи в четыре двадцать. Ты знала.
– Ну знала! – мама сорвалась на крик. – И что? Стас ей путёвку взял, десять дней, море, гостиница. Пусть женщина хоть раз по-человечески отдохнёт! Я ей сама сказала: вези, Лидка поворчит и возьмёт.
– Ты ей не адрес дала, мам, – сказала я. – Ты ей меня дала. Вместе с июлем.
– Не выдумывай. Она же тебе сестра.
– Тогда приезжай и забирай внуков. Сорок минут на электричке, я встречу на станции.
– У меня давление!
– Значит, нет, – сказала я и отключилась.
Гоша взял меня за локоть и отвёл к крыльцу, подальше от чемоданов.
– Лид. Давай оставим, – сказал он вполголоса. – Десять дней. Я с Тимкой сарай докрашу, Соньке качели повешу. Борису Аркадьевичу сам позвоню, объясню, он мужик понятливый. А с Региной разберёшься, когда вернётся.
Он был прав, и я это понимала. Десять дней, двое тихих детей, большой участок, речка за огородами. Так поступил бы любой нормальный человек, и потом все бы сказали, что я молодец.
– Могу, – сказала я. – Знаю, что могу. Не хочу. Не из-за детей, Гош. Из-за того, что тогда они обе окажутся правы. «Лидка поворчит и возьмёт». Не возьму.
Гоша посмотрел на меня, потом на детей и кивнул.
Я сама закатила чемоданы в багажник нашей «Нивы». Потом вернулась на веранду и сняла с подоконника фикус.
– Фикус-то зачем? – спросил Гоша.
– Чтобы два раза не ездить.
Я поставила горшок между чемоданами и подоткнула Сониной курткой, чтобы не упал.
– Тётя Лида, а мы куда? – спросил Тимка, когда я пристегнула Соню.
– Туда, где умеют находить мам, которые потерялись, – сказала я. – В полицию, Тим.
***
Отдел полиции в райцентре помещался в жёлтом двухэтажном здании возле автостанции. Дежурный за стеклом поднял на нас глаза: двое взрослых, двое детей, два чемодана и фикус.
– По какому вопросу?
– Мать оставила двоих несовершеннолетних у калитки чужого дома и улетает на море, – сказала я. – Хочу написать заявление.
Дежурный снял трубку и кого-то позвал. Через пять минут по лестнице спустилась инспектор по делам несовершеннолетних, молодая, с тугой русой косой и папкой под мышкой. Представилась: Белова, Ксения Андреевна. И сразу присела на корточки перед Соней:
– Есть хочешь?
Соня кивнула. Гоша без слов пошёл к автомату за сушками и соком.
В кабинете я писала заявление от руки, на бланке, а Белова задавала вопросы, не поднимая головы от моих строчек.
– Вы с сестрой договаривались, что дети поживут у вас?
– Нет. Наоборот. – Я положила перед ней телефон с перепиской. – Вот. Я ей написала, что не беру. Она прочитала и ответила «посмотрим».
Белова сфотографировала экран на свой телефон.
– Хорошо, что письменно, – сказала она. – Иначе сестра потом скажет, что вы договорились, а вы передумали. Где сейчас мать?
Я открыла фотографию из Внукова.
– Вот. Вылет в шестнадцать двадцать. Мой номер у неё закрыт, с чужих она трубку не берёт.
Белова посмотрела на часы над дверью. Было без двадцати три.
– Тогда так, – сказала она. – Сейчас я звоню в линейный отдел во Внуково. Её найдут по списку пассажиров и пригласят для объяснения. Мать обязана явиться за детьми. Не явится – детей до её приезда определят в социальный приют, а на неё уйдёт материал. Протокол по статье пять тридцать пять, неисполнение родительских обязанностей, будет в любом случае. Рассматривать его будет комиссия по делам несовершеннолетних.
– В приют не надо, – сказала я. – Мы подождём её здесь. Сколько потребуется.
Белова наконец подняла на меня глаза. Кивнула и сняла трубку.
Мы ждали в коридоре на длинной деревянной лавке. Гоша играл с Тимкой в города, но Тимка отвечал коротко и смотрел в пол. Соня съела две пачки сушек и уснула у Гоши на плече. Фикус стоял на полу у чемоданов, как ещё один ребёнок, которого никто не спросил.
Без двадцати четыре Белова вышла из кабинета.
– Вашу сестру пригласили из зоны вылета, – сказала она. – Её спутник улетел. Она едет сюда, часа через два будет, если без пробок.
– А рейс? – спросил Гоша.
– Рейс ушёл по расписанию.
Тимка поднял голову и посмотрел на меня. Ничего не спросил.
Регина вошла в коридор в начале седьмого. Белые брюки с фотографии, очки на макушке, в руке телефон. Она увидела меня и остановилась, будто налетела на стекло.
– Ты, – сказала Регина. – Ты меня с самолёта сняла. Стас улетел один, понимаешь? Один! Путёвка сто девяносто тысяч, всё сгорело. Сто девяносто!
– Сто девяносто, – повторил Гоша. – А на лагерь, значит, денег не было.
Регина его не услышала. Она смотрела на меня.
– Мама сказала, ты согласна! Мама сказала, ты поворчишь и возьмёшь!
– Мама ошиблась, – ответила я и протянула ей телефон с перепиской. – Вот что сказала я. Ты прочитала в тот же день и ответила «посмотрим». Посмотрела?
Регина оттолкнула мою руку.
– Да кто так делает? – голос у неё сорвался. – Родную сестру в полицию! Детей в полицию! Ты им психику сломала, ты это понимаешь?
– Детей ты оставила у закрытой калитки на два часа, – сказала я. – С запиской. А я привезла их туда, где тебя нашли за час.
Из кабинета вышла Белова с бланком.
– Корнева Регина Сергеевна? Пройдёмте, составим протокол. Дети пока посидят с родственниками.
Регина обернулась на неё, потом снова на меня. Подбородок у неё дрожал.
– Мама права, – сказала она тихо. – У тебя сердца нет. Ты мне больше не сестра.
– Хорошо, – сказала я.
Я подняла с пола фикус и поставила его рядом с детскими чемоданами.
– Это тоже твоё. На недельку, пока ремонт.
Регина посмотрела на горшок так, будто я поставила перед ней счёт, и ушла за Беловой в кабинет. Дверь за ними закрылась не до конца.
Тимка сидел на лавке, натянув кепку на глаза.
– Тётя Лида, – сказал он, не поднимая головы. – Это из-за вас маму в полицию забрали?
Я села рядом. Врать ему не хотелось.
– Из-за меня, Тим, – сказала я. – И из-за того, что вы два часа сидели на чемоданах под солнцем. Обе причины правда.
Он отодвинулся на край лавки, к спящей сестре, и больше на меня не смотрел.
Через час Регина вывела детей к такси. Чемоданы погрузил водитель, фикус она несла сама, на вытянутых руках, как чужое. Гоша пошёл в магазин через дорогу за водой, и я осталась у машины одна. На ступеньках райотдела грелась на остывающем бетоне рыжая кошка. Руки у меня были пустые, без чемодана, без горшка, и я долго не знала, куда их деть, пока не сунула в карманы.
В машине я открыла переписку с Региной. «Посмотрим» так и стояло последним сообщением. Я удалила чат, потом её номер. Гоша завёл мотор и ничего не сказал.
***
Прошло три недели.
Мама звонит по воскресеньям. Каждый разговор начинается одинаково: «Ты сестре жизнь сломала. Стас от неё ушёл, ты знаешь?» Я отвечаю, что знаю, и спрашиваю про давление. Про давление она рассказывает долго, а в конце просит свозить её в четверг на рынок за клубничной рассадой.
Я вожу. В машине она отворачивается к окну.
Банки так и не приехали. Мама отдала их Регине. Сказала, той сейчас нужнее.
Регина выложила у себя длинный пост про родню, которая хуже чужих. Меня в нём не назвали, но мамина соседка всё равно прислала скриншот.
Комиссия по делам несовершеннолетних назначила заседание на ближайший четверг. Регина сказала маме, что придёт с адвокатом, а меня позовёт свидетелем, пусть все посмотрят, какая я.
Тимке я написала в день его рождения, в прошлую среду. Сообщение прочитано.
Борис Аркадьевич позвонил из Калининграда и спросил, правда ли у нас была полиция. Я рассказала всё как есть. Он помолчал и сказал, что вещи жены я сберегла правильно.
На подоконнике веранды остался светлый круг от Регининого горшка. Я поставила на него свою рассаду перца.

















