– Детей на июль берёшь ты, – сказала сестра. Я пошла в полицию, и её сняли с рейса в Сочи

– Детей на июль берёшь ты, – сказала сестра вместо «здравствуй».

Я как раз вынесла из теплицы миску огурцов. Поставила её на ступеньку крыльца и перехватила телефон поудобнее.

– И тебе привет, Регина, – сказала я. – Ты номером не ошиблась? Это Лида. Та, у которой «своих нет, ей не понять».

– Не ёрничай. Тимке одиннадцать, Соне семь, они тихие. У вас там дом, воздух, речка. Я уже всё решила.

– Ты решила, а я узнаю, – сказала я. – Удобно устроилась.

– Лидка, не начинай. Мне в июле в Казань, командировка на две недели. Отчётный период, ты не представляешь, что у нас творится.

– Представляю. Возьми детей с собой, Казань красивая.

– В гостиницу? С ними? Ты в своём уме?

Я посмотрела на дом. Двухэтажный, из бруса, с резными наличниками, которые хозяин вырезал сам. Борис Аркадьевич, Гошин бывший начальник, уехал до октября к сыну в Калининград и оставил нам ключи, собаку и одну просьбу.

– Регина, дом не наш, – сказала я. – Нас пустили присматривать, а не лагерь открывать. Борис Аркадьевич просил, чтобы тут никто чужой не жил. В комнатах вещи его жены, он к ним никого не подпускает.

– Чужой! – Регина фыркнула. – Родные племянники ей чужие. Живёте бесплатно, как баре, и ещё нос воротите.

– Как баре, – согласилась я. – Барыня третий день полет морковь, барин с утра сидит в колодце и чинит насос. Хочешь, запишу детей к нам на прополку?

– Очень смешно. Ты знаешь, сколько сейчас стоит лагерь? Мне одной не потянуть. Олег переводит такие алименты, что на кроссовки не хватает.

– Позвони Олегу, пусть возьмёт их на месяц.

– Олег на вахте.

– А мама?

– У мамы давление, у мамы дача. Лид, ну я тебе хоть раз что-нибудь навязывала?

На подоконнике веранды стоял её фикус в треснувшем белом горшке. Регина привезла его «на недельку, пока у меня ремонт», когда Тимка ещё ходил в садик. Ремонт у неё давно закончился, а фикус переехал с нами сюда вместе с кастрюлями.

– Навязывала, – сказала я. – Твой фикус до сих пор у меня на окне. Приезжай за ним, тогда и поговорим.

– При чём тут фикус? Я тебе про живых людей говорю!

– Я тоже про живых. Он, между прочим, вырос на полметра.

– Лида. Я не спрашиваю. Я ставлю тебя в известность.

– Тогда и я поставлю, – сказала я. – Ещё раз скажешь «я решила» про мой июль, и я положу трубку.

– Я решила. Ты им тётка или кто?

Я нажала отбой.

Из-за угла дома вышел Гоша, в мокрой до локтей рубашке, с гаечным ключом в руке. Посмотрел на телефон, на меня, на огурцы.

– Регина? – спросил он.

– Она. Хочет сдать нам детей на июль. Сама едет в Казань.

– А ты что?

– А я положила трубку.

Гоша вытер руку о штаны и сел рядом со мной на ступеньку.

– Тимка-то парень толковый, – сказал он. – В прошлом году мне у твоей мамы с проводкой помогал.

– Толковый, – сказала я. – Только привозят его почему-то не к тебе в помощники, а ко мне в няньки.

Телефон снова зазвонил. На экране было «Мама».

– Лидочка, ты зачем сестру обидела? – спросила мама вместо приветствия. – Она мне в слезах звонит.

– В слезах? – переспросила я. – Пять минут назад она меня ставила в известность. Бодро так ставила.

– Ей тяжело. Одна с двумя, работа, Олег этот. А ты бездетная, у тебя время есть.

– У меня смены в садовом центре два через два, мам. И чужой дом, за который мы отвечаем.

– Ну какой он чужой, Боря его вам на полгода отдал. Не жадничай.

Я переложила телефон к другому уху. Мама умела сказать «не жадничай» тем же голосом, каким когда-то говорила «надень шапку».

– Мам, это не жадность. Это мой июль.

– Она же тебе сестра. Одна у тебя.

– Одна, – сказала я. – Три года назад я этой одной у тебя на кухне сказала, что поручителем по её кредиту больше не пойду. Помнишь, что она ответила? Что сестры у неё нет. С тех пор она звонит мне, только когда ей что-то нужно.

– Злопамятная ты, Лида.

– Памятливая, – сказала я.

Мама вздохнула в трубку так, что я расслышала, как у неё на кухне щёлкнул чайник.

– Ладно. Не хочешь – не надо. В четверг свозишь меня в областную к кардиологу? Гоша обещал, но ты лучше водишь.

– Свожу.

– И скажи мне, какой у вас там адрес. Коля-сосед мимо вас на дачу ездит, я с ним банки передам. Огурцы, лечо, Гоше хрен.

– Лесная, двенадцать, – сказала я. – Только огурцы, мам. Регину в банку не закатывай.

– Дурочка, – сказала мама и засмеялась. – Я ей скажу, что ты подумаешь.

– Не надо. Скажи, что нет.

– Вот сама и скажи. Мне между вами бегать уже не по возрасту.

Мама отключилась. Я открыла переписку с Региной. Последнее сообщение в ней было трёхлетней давности: поздравление с днём рождения, от меня, без ответа.

Я написала: «Регина, детей на июль я не беру. Ни через маму, ни без мамы. Лида». Отправила. Через минуту под сообщением появились две синие галочки. Потом надпись «печатает». Потом ничего. Потом одно слово:

«Посмотрим».

Я показала экран Гоше. Он прочитал, хмыкнул и пошёл обратно к колодцу.

В четверг я отвезла маму к кардиологу. Пока мы стояли в пробке на развязке, она дважды заводила разговор про Регину.

– Мам, про давление давай, – сказала я оба раза. – Про Регину нет.

На третий раз она отвернулась к окну.

– Жёсткая ты стала, Лида.

– Занятая, мам. Со стороны это похоже на жёсткость.

Банки от мамы так и не приехали. Через неделю приехали дети.

***

В субботу мы с Гошей вернулись с рынка в двадцать минут второго. Ещё с поворота я увидела у нашей калитки два чемодана.

На одном сидел Тимка, вытянувшийся за зиму, в кепке козырьком назад. На другом, обхватив колени, сидела Соня. За забором заходился лаем Буран, хозяйский хаски, которому чужие дети у калитки казались концом света.

– Привет, тётя Лида, – сказал Тимка и протянул мне сложенный листок. – Мама велела отдать.

На листке Регининым круглым почерком было написано: «Лида! Июль ваш. Вещи на месяц. Сонины таблетки от аллергии в синей косметичке. Р.».

– Тим, давно вы тут сидите? – спросила я.

– С полдвенадцатого. Нас на такси привезли. Мама сказала, вы в магазин ушли и сейчас будете.

Почти два часа. На солнцепёке, у закрытой калитки, под лай чужой собаки. Гоша открыл ворота, загнал Бурана в вольер и вынес детям воду.

Я набрала Регину. Короткие гудки, сразу, без единого длинного. Набрала ещё раз. То же самое.

– Она тебя заблокировала, – сказал Гоша. – Дай я попробую.

С его телефона пошли длинные гудки. Пять, шесть, семь. Потом механический голос сообщил, что абонент не может ответить.

Тогда я позвонила маме.

– Мам, у моей калитки Регинины дети с чемоданами. Где Регина?

– Ну где, в Казани, – слишком быстро ответила мама. – В командировке. Она же тебе говорила.

– А адрес она откуда взяла?

– Может, от меня. Я ей потом сказала, что банки вам с Колей передаю. Лида, не делай трагедию. Посидишь с ними две недели, не развалишься.

– Две? – переспросила я. – В записке месяц, мам.

В трубке стало тихо.

Тимка подёргал меня за рукав. Он стоял рядом с бутылкой воды, и уши у него были красные то ли от солнца, то ли от чего-то другого.

– Тётя Лида, мама не в Казань поехала, – сказал он. – Она с дядей Стасом на море. Она купальник купила, с ракушками. И нам велела никому не говорить.

Соня кивнула со своего чемодана. Видно, тоже давала обещание и теперь была рада от него избавиться.

Я открыла Регинину страницу. Номер она мне закрыла, а страницу забыла. Сорок минут назад там появилась новая фотография: Регина в белых брюках, тёмные очки на макушке, стаканчик кофе, за спиной табло аэропорта Внуково. В руке посадочный талон, и на нём крупно: «16:20». Подпись: «Сочи, жди! Наконец-то без всех».

– Без всех, – прочитал через моё плечо Гоша.

Я снова набрала маму.

– Мам, она во Внуково. Летит в Сочи в четыре двадцать. Ты знала.

– Ну знала! – мама сорвалась на крик. – И что? Стас ей путёвку взял, десять дней, море, гостиница. Пусть женщина хоть раз по-человечески отдохнёт! Я ей сама сказала: вези, Лидка поворчит и возьмёт.

– Ты ей не адрес дала, мам, – сказала я. – Ты ей меня дала. Вместе с июлем.

– Не выдумывай. Она же тебе сестра.

– Тогда приезжай и забирай внуков. Сорок минут на электричке, я встречу на станции.

– У меня давление!

– Значит, нет, – сказала я и отключилась.

Гоша взял меня за локоть и отвёл к крыльцу, подальше от чемоданов.

– Лид. Давай оставим, – сказал он вполголоса. – Десять дней. Я с Тимкой сарай докрашу, Соньке качели повешу. Борису Аркадьевичу сам позвоню, объясню, он мужик понятливый. А с Региной разберёшься, когда вернётся.

Он был прав, и я это понимала. Десять дней, двое тихих детей, большой участок, речка за огородами. Так поступил бы любой нормальный человек, и потом все бы сказали, что я молодец.

– Могу, – сказала я. – Знаю, что могу. Не хочу. Не из-за детей, Гош. Из-за того, что тогда они обе окажутся правы. «Лидка поворчит и возьмёт». Не возьму.

Гоша посмотрел на меня, потом на детей и кивнул.

Я сама закатила чемоданы в багажник нашей «Нивы». Потом вернулась на веранду и сняла с подоконника фикус.

– Фикус-то зачем? – спросил Гоша.

– Чтобы два раза не ездить.

Я поставила горшок между чемоданами и подоткнула Сониной курткой, чтобы не упал.

– Тётя Лида, а мы куда? – спросил Тимка, когда я пристегнула Соню.

– Туда, где умеют находить мам, которые потерялись, – сказала я. – В полицию, Тим.

***

Отдел полиции в райцентре помещался в жёлтом двухэтажном здании возле автостанции. Дежурный за стеклом поднял на нас глаза: двое взрослых, двое детей, два чемодана и фикус.

– По какому вопросу?

– Мать оставила двоих несовершеннолетних у калитки чужого дома и улетает на море, – сказала я. – Хочу написать заявление.

Дежурный снял трубку и кого-то позвал. Через пять минут по лестнице спустилась инспектор по делам несовершеннолетних, молодая, с тугой русой косой и папкой под мышкой. Представилась: Белова, Ксения Андреевна. И сразу присела на корточки перед Соней:

– Есть хочешь?

Соня кивнула. Гоша без слов пошёл к автомату за сушками и соком.

В кабинете я писала заявление от руки, на бланке, а Белова задавала вопросы, не поднимая головы от моих строчек.

– Вы с сестрой договаривались, что дети поживут у вас?

– Нет. Наоборот. – Я положила перед ней телефон с перепиской. – Вот. Я ей написала, что не беру. Она прочитала и ответила «посмотрим».

Белова сфотографировала экран на свой телефон.

– Хорошо, что письменно, – сказала она. – Иначе сестра потом скажет, что вы договорились, а вы передумали. Где сейчас мать?

Я открыла фотографию из Внукова.

– Вот. Вылет в шестнадцать двадцать. Мой номер у неё закрыт, с чужих она трубку не берёт.

Белова посмотрела на часы над дверью. Было без двадцати три.

– Тогда так, – сказала она. – Сейчас я звоню в линейный отдел во Внуково. Её найдут по списку пассажиров и пригласят для объяснения. Мать обязана явиться за детьми. Не явится – детей до её приезда определят в социальный приют, а на неё уйдёт материал. Протокол по статье пять тридцать пять, неисполнение родительских обязанностей, будет в любом случае. Рассматривать его будет комиссия по делам несовершеннолетних.

– В приют не надо, – сказала я. – Мы подождём её здесь. Сколько потребуется.

Белова наконец подняла на меня глаза. Кивнула и сняла трубку.

Мы ждали в коридоре на длинной деревянной лавке. Гоша играл с Тимкой в города, но Тимка отвечал коротко и смотрел в пол. Соня съела две пачки сушек и уснула у Гоши на плече. Фикус стоял на полу у чемоданов, как ещё один ребёнок, которого никто не спросил.

Без двадцати четыре Белова вышла из кабинета.

– Вашу сестру пригласили из зоны вылета, – сказала она. – Её спутник улетел. Она едет сюда, часа через два будет, если без пробок.

– А рейс? – спросил Гоша.

– Рейс ушёл по расписанию.

Тимка поднял голову и посмотрел на меня. Ничего не спросил.

Регина вошла в коридор в начале седьмого. Белые брюки с фотографии, очки на макушке, в руке телефон. Она увидела меня и остановилась, будто налетела на стекло.

– Ты, – сказала Регина. – Ты меня с самолёта сняла. Стас улетел один, понимаешь? Один! Путёвка сто девяносто тысяч, всё сгорело. Сто девяносто!

– Сто девяносто, – повторил Гоша. – А на лагерь, значит, денег не было.

Регина его не услышала. Она смотрела на меня.

– Мама сказала, ты согласна! Мама сказала, ты поворчишь и возьмёшь!

– Мама ошиблась, – ответила я и протянула ей телефон с перепиской. – Вот что сказала я. Ты прочитала в тот же день и ответила «посмотрим». Посмотрела?

Регина оттолкнула мою руку.

– Да кто так делает? – голос у неё сорвался. – Родную сестру в полицию! Детей в полицию! Ты им психику сломала, ты это понимаешь?

– Детей ты оставила у закрытой калитки на два часа, – сказала я. – С запиской. А я привезла их туда, где тебя нашли за час.

Из кабинета вышла Белова с бланком.

– Корнева Регина Сергеевна? Пройдёмте, составим протокол. Дети пока посидят с родственниками.

Регина обернулась на неё, потом снова на меня. Подбородок у неё дрожал.

– Мама права, – сказала она тихо. – У тебя сердца нет. Ты мне больше не сестра.

– Хорошо, – сказала я.

Я подняла с пола фикус и поставила его рядом с детскими чемоданами.

– Это тоже твоё. На недельку, пока ремонт.

Регина посмотрела на горшок так, будто я поставила перед ней счёт, и ушла за Беловой в кабинет. Дверь за ними закрылась не до конца.

Тимка сидел на лавке, натянув кепку на глаза.

– Тётя Лида, – сказал он, не поднимая головы. – Это из-за вас маму в полицию забрали?

Я села рядом. Врать ему не хотелось.

– Из-за меня, Тим, – сказала я. – И из-за того, что вы два часа сидели на чемоданах под солнцем. Обе причины правда.

Он отодвинулся на край лавки, к спящей сестре, и больше на меня не смотрел.

Через час Регина вывела детей к такси. Чемоданы погрузил водитель, фикус она несла сама, на вытянутых руках, как чужое. Гоша пошёл в магазин через дорогу за водой, и я осталась у машины одна. На ступеньках райотдела грелась на остывающем бетоне рыжая кошка. Руки у меня были пустые, без чемодана, без горшка, и я долго не знала, куда их деть, пока не сунула в карманы.

В машине я открыла переписку с Региной. «Посмотрим» так и стояло последним сообщением. Я удалила чат, потом её номер. Гоша завёл мотор и ничего не сказал.

***

Прошло три недели.

Мама звонит по воскресеньям. Каждый разговор начинается одинаково: «Ты сестре жизнь сломала. Стас от неё ушёл, ты знаешь?» Я отвечаю, что знаю, и спрашиваю про давление. Про давление она рассказывает долго, а в конце просит свозить её в четверг на рынок за клубничной рассадой.

Я вожу. В машине она отворачивается к окну.

Банки так и не приехали. Мама отдала их Регине. Сказала, той сейчас нужнее.

Регина выложила у себя длинный пост про родню, которая хуже чужих. Меня в нём не назвали, но мамина соседка всё равно прислала скриншот.

Комиссия по делам несовершеннолетних назначила заседание на ближайший четверг. Регина сказала маме, что придёт с адвокатом, а меня позовёт свидетелем, пусть все посмотрят, какая я.

Тимке я написала в день его рождения, в прошлую среду. Сообщение прочитано.

Борис Аркадьевич позвонил из Калининграда и спросил, правда ли у нас была полиция. Я рассказала всё как есть. Он помолчал и сказал, что вещи жены я сберегла правильно.

На подоконнике веранды остался светлый круг от Регининого горшка. Я поставила на него свою рассаду перца.

Оцените статью
– Детей на июль берёшь ты, – сказала сестра. Я пошла в полицию, и её сняли с рейса в Сочи
«Мы забираем внука на всё лето на дачу, ты не нужна!», — заявила свекровь, но через неделю она позвонила с мольбой забрать его обратно