Игорь сказал это в воскресенье вечером, пока его мать в соседней комнате ещё раскладывала по полкам свои кофты.
– Ты будешь вставать в пять утра. Мама привыкла завтракать рано, – он даже не оторвался от телефона. – Каша, яйца, чай. Только горячее, из микроволновки она не ест.
– В пять? – Я решила, что он шутит. – Мне к восьми на работу, а до поликлиники час дороги.
– Подстроишься. Не на неделю же она приехала.
Это «не на неделю» я услышала и пропустила. Игорь говорил, что мать поживёт у нас до зимы, пока разберётся с жильцами в своей квартире и перепишет с ними договор. Подробностей я не спрашивала. За семь лет брака я усвоила, что любой вопрос муж принимает за придирку.
Квартира была моей. Двухкомнатная, в панельном доме на девятом этаже. Я купила её в двадцать девять лет, без ипотеки, на деньги от проданной комнаты в коммуналке и на всё, что годами откладывала с зарплаты. Игорь появился в моей жизни через два года после покупки. Во второй комнате у нас стоял стол с компьютером и раскладной диван. Теперь на диване лежали чужие подушки, а на столе рядом с монитором выстроились иконка и пять пузырьков с каплями.
В понедельник будильник зазвонил в четыре сорок. Игорь выставил его на моём телефоне сам, пока я мыла голову, и подписал «Мама». Я нашарила экран, посидела на краю кровати и пошла на кухню, обходя скрипучую половицу у двери.
Тамара Фёдоровна уже сидела за столом в стёганом халате, прямая, с сухими руками поверх клеёнки. Ей шестьдесят девять, тридцать лет она заведовала складом в райпотребсоюзе и распоряжаться привыкла с первого слова.
– Каша без плёнки, – сказала она вместо «доброе утро». – Яйца три минуты, не четыре. И чай мне в стакане, в подстаканнике. Кружек я не уважаю.
Подстаканник нашёлся в нижнем ящике, мы им ни разу не пользовались. Я сварила кашу, налила чай. Свекровь сняла пробу, помолчала и отодвинула тарелку на два пальца.
– Соли мало.
Игорь в это время спал. Он торговый представитель, вставал в девять и ехал в офис к одиннадцати. Когда во вторник я заикнулась, что ему тоже можно подняться и помочь матери с завтраком, он пожал плечом и сказал, что мама его кормила в детстве, а теперь моя очередь заботиться о ней. Тамара Фёдоровна кивнула, будто речь шла о накладной, которую наконец-то правильно заполнили.
После завтрака я мыла посуду, красилась в ванной за три минуты и бежала к маршрутке. В поликлинике я старшая медсестра, и днём у меня на руках три десятка человек в очереди на забор крови. А вечером дома меня ждал второй заход: ужин в шесть, потом чай, потом свекровь объясняла, как правильно гладить Игорю рубашки. В десять я падала на подушку, чтобы в четыре сорок опять нашаривать телефон.
– Ляг днём, – посоветовал муж, когда я сказала, что не высыпаюсь.
– Днём я работаю.
– Ну возьми отгул. Не развалишься.
За неделю накопились мелочи, которые поодиночке ничего не значили. В среду вечером Игорь вынес из машины две больших коробки и убрал их в кладовку. На мой вопрос ответил, что это мамино добро, сервиз и постельное, ей будет приятнее, когда всё под рукой. Для человека, который уезжает до зимы, коробок было многовато, но я слишком хотела спать, чтобы считать.
В тот же день, ближе к ночи, Тамара Фёдоровна разговаривала по телефону в коридоре. До меня долетело: «Любаш, про жильцов ты ей ничего не говори, потом, потом». Заметив меня, она сразу замолчала и ушла в комнату. Любовь Степановна, её соседка по лестничной площадке, была у нас на свадьбе, шумная, с огромным букетом георгинов, и имя я запомнила. Что значит «ей не говори», я тоже не поняла. Решила, что свекровь не хочет посвящать меня в хозяйские дрязги. Мало ли у кого какие арендаторы.
В четверг утром я искала в куртке Игоря ключ от почтового ящика и нашла визитку. Нотариус, фамилия Ермолаева, контора на другом конце города. На обороте шариковой ручкой было написано: «16.09, 11:00». Я повертела её в пальцах. Наверное, у Игоря какие-то дела по маминой квартире: доверенность, договор с жильцами, что угодно. Я сунула визитку обратно и побежала на маршрутку.
В пятницу утром на посту я приклеила бирки на пробирки двум пациенткам с одинаковыми фамилиями и разными отчествами. Перепутала. Заметила бы я это сама, не знаю. Заметила заведующая, Ирина Викторовна, зашедшая за журналом. Она ничего не сказала, просто переложила бирки в правильном порядке и жестом позвала меня в кабинет.
– Вера Андреевна, вы со мной разговариваете, а сами засыпаете, – сказала она. – Я такого за вами за одиннадцать лет не помню. Идите домой. Смену я закрою сама.
Домой мне идти не хотелось. Я села на лавку у подъезда и просидела на ней почти час, пока не позвонила мама. По пятницам она звонила в семь, всегда, много лет.
– Голос у тебя, как у человека, который идёт по канату, – сказала Алевтина Сергеевна. – Ты ешь хоть?
– Мам, всё нормально. У Игоря мать живёт, привыкаем.
– И как привыкаешь?
– Встаю в пять.
В трубке стало тихо. Потом мама спросила, не завтра ли у меня дежурство с девяти. Я подтвердила: раз в месяц нам ставят субботнюю смену. Мама сказала только:
– Значит, в пять двадцать я у тебя.
Я хотела отговорить её, но она уже положила трубку.
В субботу звонок в дверь раздался в пять десять. Я резала хлеб, и нож шёл мимо буханки, а Тамара Фёдоровна, не поворачивая головы, сказала:
– Кого там принесло в такую рань? Открой.
На площадке стояла мама, в тёплом пальто и бежевом берете, с сумкой, из которой торчал пакет с пирожками. Она посмотрела на меня, на синеву под моими глазами и на мои руки. И ничего не сказала. Просто вошла, сняла пальто и, не здороваясь со свекровью, прошла к раковине мыть руки.
– Здравствуйте, – сказала Тамара Фёдоровна с таким видом, словно к ней на склад явился проверяющий без предупреждения. – Вы, надо полагать, мать?
– Алевтина Сергеевна. Доброе утро. – Мама вытерла руки и забрала у меня нож. – Сядь, Вера. Закрой глаза хоть на минуту.
– Каша стынет, – напомнила свекровь.
– Я слышу, – сказала мама и сама поставила кастрюлю на огонь.
Я присела на табурет у подоконника. Мне казалось, что я просто закрою глаза на секунду. Через минуту, не больше, из спальни вышел Игорь в мятой футболке, щурясь от света.
– Что за шум? – Он увидел тёщу и замер. – Алевтина Сергеевна? А вы как?..
– На электричке. – Мама помешала кашу. – Игорь, давай по-простому. Кто требует завтрак в пять утра, тот пусть и готовит. Тамара Фёдоровна встаёт – пусть встаёт к плите. Не хочет – вставай ты. А Вера людям кровь берёт, ей спать нельзя, это не прихоть.
Игорь почесал затылок и усмехнулся. Он всегда усмехался, когда считал, что разговор не стоит его внимания.
– Алевтина Сергеевна, при всём уважении. Моя мать своё отстояла у плиты, теперь Верина очередь. А если Вера не справляется, пусть ночует у вас, отсыпается. Только пусть потом не удивляется, что вернётся не в свой дом.

Мама выключила газ. Я открыла глаза.
– Это мой дом, – сказала я.
– Пока что, – ответил муж.
Тамара Фёдоровна произнесла «Игорёк» так тихо, что я скорее прочитала это по губам, чем услышала. Отвела глаза, взяла стакан и сделала вид, что дует на чай. Мама медленно повернулась ко мне. Вот тогда я и поняла, что обратно в эту квартиру сегодня вечером не вернусь.
Громко я ничего не сказала. Просто сходила в комнату, достала из шкафа рюкзак, сложила в него зубную щётку, зарядку, смену белья и халат для работы. Когда я вышла в коридор, Игорь стоял в дверях кухни с видом человека, который ждёт, что сейчас его начнут уговаривать.
– Я после смены к маме, – сказала я. – Ключи у меня с собой.
– Вера, ты что, из-за каши?
Я не стала отвечать. В лифте мама взяла меня за локоть и спросила:
– Ты вернёшься?
– Не знаю, мам.
У матери я проспала до самого воскресного утра, одиннадцать часов подряд. Проснулась от запаха блинов и от звонка телефона. Игорь не извинялся. Он начал с главного.
– Мама с пяти сидела без завтрака, у неё давление, – сказал он. – Если с ней что-нибудь случится, виновата будешь ты.
– В холодильнике кастрюля с кашей, – ответила я. – Греть она умеет.
– Не смешно. Слушай, в среду в одиннадцать мы записаны к нотариусу, надо оформить маме право жить в квартире. Иначе её в нашу поликлинику не прикрепят. Ты должна быть.
Мама сидела напротив, переворачивая блин, и при слове «нотариус» подняла бровь. Когда я положила трубку, она сказала негромко:
– Моя сестра внучку прописывала через МФЦ, за час. И нотариус там не нужен. Прописывает собственник, заявлением.
– Я знаю, мам. Сегодня только сообразила.
– И что ты собираешься делать?
– Прийти. Посмотреть, что ему нужно на самом деле.
Мама покачала головой, но спорить не стала. Только добавила, что невыспавшийся человек ничего не должен подписывать, и повторила это дважды, как заклинание.
В понедельник после смены я заехала за вещами. Игорь ещё не вернулся с работы. Дверь мне открыла Тамара Фёдоровна, в том же халате, и посторонилась, пропуская меня в коридор. Мы стояли друг против друга минуту, потом она села за кухонный стол и сложила руки на клеёнке. Лицо у неё было другое, не командирское. Серое, с красными веками.
– Ты не думай, что я не понимаю, – сказала она. – Что женщине в пять вставать тяжело. Я это знаю. Но мне, Вера, некуда. Совсем. Ты меня не гони.
– Как это некуда? У вас же квартира.
Она открыла рот, потом закрыла и долго смотрела на подстаканник, стоявший на сушилке.
– Там всё сложно, – выговорила она наконец. – Игорёк объяснит.
Я не стала давить. Мне показалось, что у неё действительно прихватывает сердце, и я просто налила ей воды. Потом вышла на лестничную клетку и набрала Любовь Степановну. Гудки шли долго, трубку никто не взял. Во вторник я позвонила ещё раз с работы, в обеденный перерыв, и оставила голосовое: «Любовь Степановна, это Вера, невестка Тамары Фёдоровны. Мне нужно с вами поговорить. Перезвоните, пожалуйста, когда сможете».
Вторник прошёл как в тумане, но туман этот был другой. Я спала у матери, на её скрипучей раскладушке, и впервые за две недели утро началось в семь. Рука с иглой не дрожала. Ирина Викторовна заглянула ко мне в кабинет и ничего не спросила, только кивнула. Когда вечером я легла, мама тихо села рядом.
– Давай я с тобой пойду. В среду.
– Нет. Если ты придёшь, они скажут, что меня привели. А я хочу, чтобы Игорь сам всё сказал.
В среду, шестнадцатого, я выехала в половине десятого. Игорь звонил дважды, сообщал, что они с матерью уже на месте и что опаздывать нехорошо. Контора находилась в старом доме с высоким крыльцом, на втором этаже. Я поднялась в коридор в без десяти одиннадцать. Игорь стоял у окна в своём лучшем пиджаке, а Тамара Фёдоровна сидела на стуле у двери кабинета, держа сумку обеими руками, как на вокзале.
– Слава богу, – сказал Игорь. – Пойдём, нас уже ждут.
– Сейчас, – сказала я. – Мне нужно ответить на звонок.
Телефон завибрировал у меня в кармане ровно в ту минуту. Номер Любови Степановны.
– Верочка, ты мне звонила? – Голос в трубке был сиплый и виноватый. – Я в больнице лежала, с давлением, телефон в тумбочке валялся. Ты про Тамару, да? Про жильцов, наверное, спрашиваешь?
– Да. Они платят нормально?
– Какие жильцы, Верочка? Она квартиру в апреле продала. Новая семья там живёт, молодые, с мальчонкой, он на самокате по площадке катается. Игорёк приезжал, мы с ним мебель вывозили. Тамара плакала, я её тогда у себя неделю отпаивала. Он сказал, что деньги вложит, а вам с ней обеим потом лучше будет. А ты что, не знала?
Я поблагодарила, пожелала ей выздоровления и отключила звонок. Игорь смотрел на меня от окна и нетерпеливо барабанил пальцами по подоконнику. Сквозь приоткрытую дверь кабинета был виден стол, на нём лежали листы, скреплённые скрепкой.
В кабинете нас принимала женщина лет пятидесяти пяти, в очках на цепочке. Она представилась Натальей Александровной и сразу перешла к делу.
– Вера Андреевна, вы даритель. Договор дарения одной второй доли в праве общей собственности на квартиру по вашему адресу в пользу Тамары Фёдоровны. Игорь Николаевич сообщил, что вы согласны. Я обязана прочитать текст вслух и выяснить ваше волеизъявление лично.
– Читайте, пожалуйста, – сказала я.
Пока она читала, я смотрела на свекровь. Тамара Фёдоровна сидела не шелохнувшись, но на слове «безвозмездно» вздрогнула. Игорь с улыбкой кивал, как на собрании у начальника.
– Вера Андреевна, вы подтверждаете?
– Нет.
Улыбка у Игоря не исчезла, а застыла.
– В смысле? Мы же вчера…
– Мы вчера не говорили ни о каком дарении. Ты сказал, что нужно разрешение на регистрацию. – Я повернулась к свекрови. – Тамара Фёдоровна, вам Игорь что объяснял?
– Что ты согласна. – Голос у неё был глухой. – Что сама предложила, раз уж живём одной семьёй. Что у меня будет свой угол, и никто не выгонит.
– А у вас есть другое жильё?
– Нет, – сказала она. – Я свою продала в апреле. Два миллиона триста. Игорёк сказал, нужно срочно вложиться в дело с приятелем, а потом мы вчетвером заживём.
– Мам! – Игорь шагнул вперёд.
– Молчи. – Она не повысила голос. – Пусть теперь скажет, куда деньги делись.
Натальи Александровны я больше не замечала. Игорь стоял посреди кабинета, красный, с мокрыми висками.
– Дело прогорело, – выдавил он наконец. – Автосервис, мы с Димой. Он пропал, аренда на мне осталась. Я хотел отыграть, я бы вернул. Я думал, как лучше.
– Как лучше для кого? – спросила я. – Ты решил рассчитаться за мамины деньги половиной моей квартиры. А чтобы я это подписала, не вникая, нужна была я невыспавшаяся. Вставай в пять, подпиши в одиннадцать.
– Ничего подобного! Мама привыкла рано…
– Привыкла, – неожиданно сказала Тамара Фёдоровна. – Это правда. Только и тут я себя подловила, Вера. Я там у вас приживалка. Вот и командовала кашей, чтобы хоть что-то в этом доме было моё. Чтобы мне подавали, а не я просила.
Она сказала это сыну, не мне. Игорь отвёл глаза.
– Сделка не состоится, – ровно произнесла нотариус и убрала листы в папку. – Я попрошу вас освободить кабинет.
Мы вышли в коридор. Игорь догнал меня у лестницы.
– Ты не имеешь права выгнать мужа из дома!
– Квартира куплена до брака, на мои деньги, – сказала я. – Ты распорядился двумя миллионами своей матери, теперь сам и решай, где ей жить. В пятницу я меняю замок, потому что запасной комплект лежит у Тамары Фёдоровны. Заберёшь вещи до пятницы. Заявление о разводе я подаю сама.
Он ещё что-то говорил про семью и про мамино давление, но я уже спускалась по лестнице.
В четверг Игорь забрал две сумки, оставил ключи на тумбочке и уехал снимать комнату возле офиса. Тамара Фёдоровна отправилась к сестре в область, на первое время. На вокзале она, не поднимая головы, сказала мне только: «Прости». Кастрюлю с кашей она на прощание вымыла сама. Заявление в суд я подала на следующей неделе, юрист порекомендовала подождать с выпиской Игоря до решения суда, и я не торопила события.
Через две недели, в воскресенье, я проснулась в пять десять без будильника. Постояла у окна. Во дворе мели листья. Я поставила чайник, достала из шкафа свою чашку, без подстаканника, и сварила себе кашу. В семь сорок, с плёнкой, как люблю.
Слёзы так и не пришли. Пришло ощущение, что в моей квартире наконец тихо.
















