– Стасик из тебя человека сделал, – сказала свекровь. Я перестала платить за машину мужа

– Салат держи на коленях, – сказал муж. – Обивку мне не заляпай.

– Он под плёнкой, Стас. И миска с крышкой, – сказала я.

– В прошлый раз тоже была с крышкой. – Он провёл ладонью по сиденью между нами, как гладят кошку. – Это кожа, Лид. Натуральная.

Миска досталась мне от мамы, хрустальная, с тяжёлым дном, которое за полчаса дороги продавливало мне колени до синяков. Внутри лежал язык, который я поставила вариться в шесть утра, жареные грибы, яйца и маринованный огурец. Плёнку я натянула в два слоя.

В сумке пискнул телефон. Я вытащила его одной рукой, второй придерживая миску. «Автоплатёж выполнен. Кредит авто». Двенадцатое число, как всегда.

– Кто там? – спросил Стас, не отрывая глаз от дороги.

– Банк.

– Опять тебе зарплату задерживают? – Он усмехнулся. – Говорил я, иди из своей аптеки, пока не поздно.

Я убрала телефон обратно. Машина мягко перевалила через лежачего полицейского, и я прижала миску к животу.

– Аккуратнее, – сказала я.

– Я-то аккуратно. Ты держи ровнее.

Возле подъезда свекрови он припарковался на два места, чтобы никто не поцарапал дверь, и пошёл вперёд с пустыми руками.

Римма Аркадьевна открыла раньше, чем он позвонил. Свекровь всегда стояла у глазка, когда ждала сына.

– Стасик! – Она расцеловала его в обе щеки и только потом посмотрела на меня. – Лида. Опять язык?

– Опять, – сказала я и прошла на кухню.

Эля, сестра мужа, уже сидела за столом и мазала хлеб маслом. Она подняла миску за край, заглянула под плёнку и поставила обратно.

– Хоть бы раз что-то новое, Лид. Двадцать восемь лет один и тот же салат.

– Его все съедают, – сказала я.

– Потому что больше нечего, – засмеялась Эля.

Свекровь открыла холодильник, достала холодец и задержала дверцу, чтобы все успели посмотреть. Холодильник был высокий, серебристый, с экранчиком на дверце, и смотрелся на её кухне шестидесятых годов как космонавт в деревенском сарае.

– Стасик в прошлом году подарил, – сказала Римма Аркадьевна гостье, соседке с третьего этажа, которая зашла за солью и осталась. – Шестьдесят пять тысяч. Не пожалел матери.

– Шестьдесят пять за холодильник? – Эля даже жевать перестала. – Мам, за такие деньги он должен сам ужин готовить.

– Мой сын для матери ничего не жалеет, – отрезала свекровь.

Стас кивнул, как будто так и было, и налил себе компота.

Мы сели. Соседка ушла, так и не взяв соли. Свекровь положила себе моего салата, попробовала, пожевала и посмотрела на меня через стол.

– Ничего. Пересолила только. Ты, Лида, помни, откуда тебя взяли. Стасик тебя из Шарьи привёз, ты картошку в мундире на стол ставила и гордилась. Стасик из тебя человека сделал.

– Сделал, сделал, – сказал Стас и погладил меня по плечу, как перед тем сиденье. – И считать научил. Она у меня теперь каждую копейку знает.

Эля засмеялась, свекровь тоже. Я ела холодец.

– Эль, тебе такси на девять вызвать? – Стас уже листал телефон. – Лид, кинь мне пятьсот на карту. У меня там ноль.

Я перевела пятьсот. Эля поблагодарила брата.

После чая Эля встала, отодвинула свою тарелку на середину стола и потянулась.

– Лид, посуда твоя, как всегда. Ты ж привыкла, у тебя руки к этому приучены.

Каждое воскресенье я стояла у этой раковины. Знала, что кран надо поворачивать до упора, иначе течёт тонко, как из чайника, и что губку свекровь держит под ванной, а не на мойке.

– Нет, – сказала я. – Сегодня я тоже в гостях.

Эля так и замерла с поднятыми руками.

– Ты чего, Лид?

– Ничего. Посижу.

Я налила себе ещё чаю. Свекровь вздохнула на всю кухню и пошла к раковине сама, громыхая тарелками так, чтобы слышал весь подъезд. Стас пнул меня под столом.

– Ты что устраиваешь? – прошипел он.

– Чай пью, – сказала я.

– Мать с давлением, а ты расселась.

Свекровь сказала через шум воды, не оборачиваясь:

– Лида, через месяц у Стасика юбилей. Пятьдесят пять. Соберём у меня, четырнадцать человек. Кто готовит, ты сама знаешь.

– И салат свой не забудь, – добавила Эля, застёгивая сапоги. – Без него у нас не праздник.

***

Через неделю Стас пришёл с работы весёлый, поцеловал меня в макушку и сразу полез в холодильник.

– Лид, Эльке коронки ставить надо, – сказал он с куском колбасы во рту. – Два зуба. Сорок тысяч. Я пообещал.

– Кто пообещал?

– Я. Она мне в субботу позвонила, плакала. Говорит, мужа просить стыдно, Витька и так на двух работах. А я что, не брат?

Я вытерла руки о полотенце и повернулась к нему.

– Брат. Вот и переводи.

– У меня до зарплаты.

– У тебя до зарплаты третью неделю, Стас.

– Ну и что? – Он закрыл холодильник плечом. – Мы семья или кто? Я ей сказал, что от меня. Переведи с твоей, какая разница, чья карта.

Разница была. Моя зарплата заведующей аптекой приходила пятого числа, его на стоянке у Коли – когда Коля вспоминал. Двенадцатого с моей карты уходило за машину, пятнадцатого коммуналка, двадцатого Стас просил «на бензин до конца месяца».

– Ладно, – сказала я. – Переведу.

Он сразу подобрел и ушёл в комнату смотреть футбол. Я открыла приложение, набрала Элин номер и сумму. Внизу есть строчка «Сообщение получателю». Я подумала и написала: «В долг. Вернуть до 1 декабря. Лида».

Нажала «Перевести».

Через двадцать минут зазвонил телефон. Эля даже не поздоровалась.

– Это что за «в долг»?

– Это значит, что деньги надо вернуть.

– Стасик сказал, это подарок! От него!

– Стасик тебе ничего не дарил, Эля. Деньги мои, с моей зарплаты.

– Да подавись ты своими деньгами, – сказала она и бросила трубку.

Я подождала. Возврата не пришло. Ни в тот вечер, ни на следующий день.

Стас вышел из комнаты на мой голос и последние слова успел услышать.

– Ты зачем Эльке написала? – Голос у него стал тонкий, как у обиженного подростка. – Она теперь думает, что я у жены на побегушках.

– А ты не у жены?

– Я тебя спрашиваю. Зачем?

– Потому что это правда, – сказала я.

Он хлопнул ладонью по косяку и ушёл обратно к телевизору, где кто-то как раз забивал гол. Я слышала, как он сделал звук громче.

Вечером позвонила свекровь. Римма Аркадьевна никогда не начинала с «здравствуй» – она начинала с дела.

– Лида, ты что творишь? Эля вся в слезах. Ты Стасика перед сестрой выставила, как мальчишку.

– Я перевела ей деньги, Римма Аркадьевна.

– Он перевёл! Он пообещал – значит, он. А ты пишешь там свои бумажки. Мужика при людях не позорят, Лида. Запомни. Мужика при людях не позорят. Его потом никто уважать не будет, и ты в первую очередь.

– А врать родне можно?

– Он не врёт, он помогает. Ты бы у него поучилась, – сказала свекровь и положила трубку раньше, чем я ответила.

Ночью я лежала с телефоном под одеялом. Стас храпел, отвернувшись к стене. Я открыла в приложении раздел «Автоплатежи». Там была одна строчка: «Кредит авто, 12-го числа». Справа маленький серый переключатель.

Я держала над ним палец и думала про свекровь. Про то, как она скажет это на юбилее, при всех: мужика не позорят. Про четырнадцать человек за столом. Про то, что пятьдесят пять лет бывает один раз. Торопиться было некуда: следующее списание двенадцатого ноября, через три дня после юбилея. Я закрыла приложение и положила телефон экраном вниз.

Утром Стас уже успел помириться с собой. Пил кофе, листал новости и даже предложил подвезти меня до аптеки.

– Слушай, – сказал он у самого крыльца. – На юбилей мама сказала: ты горячее делаешь и салат. Гусей там, уток, сама разберёшься. И чтоб без твоих фокусов, ладно? Эльке я сказал, что ты пошутила.

– Я не шутила, – сказала я.

– Ну вот и молчи тогда, – ответил он и нажал на газ, не дождавшись, пока я закрою дверь.

***

В субботу накануне юбилея я пришла к свекрови к девяти утра, как было велено. На столе лежали три утки в магазинных пакетах, кастрюля под холодец и тетрадный листок, исписанный крупным почерком Риммы Аркадьевны.

– Вот, – она постучала по листку пальцем. – Четырнадцать человек. Утки с яблоками, холодец, рыба под маринадом, пироги с капустой. Пироги я сама, ты не умеешь. Остальное твоё.

– Три утки, Римма Аркадьевна?

– А как ты хотела? Брат мой, Гоша, один полутку съедает. Приедет из Галича с сыновьями, а они мужики здоровые.

Эля сидела у окна с ножом и чистила одну луковицу уже минут десять. Ногти у неё были свежие, вишнёвые, и она держала лук двумя пальцами, как дохлую мышь.

– Мам, я ж сказала, мне маникюр жалко, – сказала Эля. – Лида почистит. Ей не привыкать.

– Я пока не согласилась ничего чистить, – сказала я.

– Да куда ты денешься, – махнула рукой свекровь. – Стасик сказал, ты всё сделаешь.

Я сняла пальто, повесила на крючок и села напротив Эли. Нож взяла. Свекровь, довольная, ушла в комнату искать праздничную скатерть.

Эля положила луковицу, вытерла пальцы о полотенце и посмотрела в телефон.

– Витька пишет, что на дачу сегодня не поедет, – сказала она. – И правильно. Я там всё равно до весны ничего трогать не дам. У меня ж там кухня новая, гарнитур дубовый. Жалко зимой пачкать.

– Хорошая кухня? – спросила я, чтобы что-то спросить.

– Ещё бы. Под заказ делали. Это Стасик тогда помог, когда шиномонтаж свой открывал. Ему в банке с запасом дали, он мне двести тысяч и отстегнул. Сказал, ему столько не надо. – Эля улыбнулась. – Вот это брат, да? А ты мне с коронками бумажки пишешь.

Я положила нож.

Тот кредит на шиномонтаж Стас взял летом двадцать первого года. Шестьсот тысяч на три года. Шиномонтаж прожил чуть больше года, в боксе теперь стоит чужая «Газель». А кредит три года подряд гасила я, со своей зарплаты, двадцать одна с чем-то тысяча каждый месяц. Стас тогда сказал мне, что всё ушло на станки и аренду. Двести тысяч из этих денег стояли у Эли на даче дубовыми шкафами.

– С запасом, значит, – сказала я.

– Ну да. Ты что, не знала? – Эля подняла глаза. – Ой. Ну он тебе, наверное, не говорил. Да какая разница, это ж семейные деньги.

– Семейные, – сказала я.

Из комнаты вернулась свекровь со скатертью под мышкой.

– Лида, ты почему сидишь? Утки сами в духовку не залезут.

Я встала.

– Утки я делать не буду, Римма Аркадьевна. Закажите горячее в кулинарии на углу, там хорошо делают. Я сделаю свой салат дома и приду завтра гостьей. Как Эля.

Свекровь так и осталась стоять со скатертью.

– Ты в своём уме? Четырнадцать человек! Мужика при людях без горячего оставить на юбилей?

– Его не оставят. В кулинарии на заказ берут до вечера.

– Стасик узнает – он тебе скажет.

– Пусть скажет, – ответила я и взяла пальто с крючка.

Эля так и не дочистила свою луковицу. Когда я обувалась в прихожей, я слышала, как она говорит матери, что я всегда была с гонором, просто раньше прятала.

От свекрови я поехала не домой, а в аптеку. Была не моя смена, но Зоя работала, а мне надо было с кем-то поговорить, пока я не передумала.

Зоя с нашего фармучилища, мы с ней знакомы тридцать с лишним лет. Теперь она у меня фармацевтом, и единственный человек на свете, который говорит мне «Лидка».

– Ты чего такая? – Она вышла из-за прилавка, едва увидела меня в дверях. – Свекровь опять?

Я рассказала ей про кухню. Про машину она знала давно. Зоя слушала, не перебивая, и складывала в коробку упаковки от бахил.

– Двести тысяч, – сказала она. – Из кредита, который ты гасила. Лидка, ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. Это значит, ты три года платила за Элькину кухню. Отключи ему завтра этот автоплатёж. Нет, сегодня отключи. Прямо при мне.

– Двенадцатого платёж. Юбилей девятого, – сказала я. – Я хочу на него посмотреть.

– На кого?

– На Стаса. Что он скажет за столом. Он же тост будет говорить, он неделю его репетирует в ванной.

Зоя покачала головой и вернулась за прилавок.

– Ты с огнём играешь. Скажет он, как всегда: что он из тебя человека сделал.

– Вот и послушаю, – сказала я.

***

Язык я поставила вариться в шесть утра, как всегда. Пока он кипел, сварила яйца, пожарила грибы с луком, нарезала огурцы ровной соломкой. В девятом часу на кухню вышел Стас в майке, налил себе воды и посмотрел на миску.

– Мать звонила, – сказал он. – Горячее в кулинарии заказали. Довольна?

– Довольна.

– Ты мне вчера весь день испортила. – Он поставил стакан в раковину. – Только сегодня при всех не начинай со своими копейками. Юбилей у меня, Лида. Один раз в жизни.

– Я помню, сколько тебе лет, – сказала я и затянула миску плёнкой.

В машине я держала её на коленях. Про обивку он в этот раз не сказал ничего, на светофорах смотрел в телефон и шевелил губами. Повторял тост.

У свекрови было тесно и жарко. Стол раздвинули из стены в стену, стулья собрали со всего подъезда. Приехал из Галича дядя Гоша с двумя сыновьями, пришли Стасовы друзья по стоянке, Коля с женой, соседка с третьего этажа, которая опять зашла на минутку. Утки из кулинарии лежали на блюдах свекрови, обложенные яблоками.

Мой салат поставили с краю, возле хлеба.

Первым говорил Коля, потом дядя Гоша, потом свекровь. Она встала с рюмкой, поправила брошь и обвела стол глазами.

– Сынок мой. Всё сам, всё своими руками. Отец его неумехой звал, а он вон каким вырос. Машину сам купил. Мне холодильник подарил. Сестре помог, когда ей тяжело было. – Она промокнула глаза салфеткой. – Дай бог каждой матери такого сына.

Все выпили. Эля поцеловала брата в щёку и оставила след вишнёвой помады.

Потом встал Стас. Он одёрнул пиджак, достал из кармана сложенную бумажку, но заглядывать в неё не стал.

– Спасибо всем, что пришли. Маме спасибо, за всё. Эльке, что терпит меня полвека. Коле – отдельное спасибо, что взял к себе на стоянку, когда я шиномонтаж свой продал. Выгодно продал, кстати, кто не знает. – Он подмигнул дяде Гоше, тот одобрительно крякнул. – И Лиде. Я её из Шарьи привёз двадцать восемь лет назад. Девчонку без ничего, с одним чемоданом. Я из неё человека сделал. – Он повернулся ко мне и поднял рюмку. – Спасибо, Лид, за салатик.

– За салатик! – подхватила Эля, и все засмеялись.

Я поставила свою рюмку на стол. Не пила из неё и так.

Потом достала телефон и встала.

– Раз уж благодарим, – сказала я, – я тоже скажу. Можно, Стас?

Он ещё улыбался. Он думал, что я тоже скажу тост.

Я открыла приложение, набрала в поиске «кредит авто» и повернула экран к столу, хотя оттуда никто ничего не мог разглядеть.

– Машину, которую ты сам купил, оплачиваю я. Автоплатёж с моей карты, двенадцатого числа. Тридцать восемь тысяч четыреста в месяц. Вчера я посчитала – тридцать один платёж. Последний – месяц назад, в тот день, когда ты мне про обивку говорил.

Стас перестал улыбаться.

– Лида, сядь.

– Шиномонтаж ты не продал. Ты его закрыл через год, в боксе теперь чужая «Газель». А кредит за него – шестьсот тысяч – три года гасила я. По двадцать одной тысяче четыреста в месяц. Вот они все, тридцать шесть строчек, можно листать.

Я положила телефон на стол перед дядей Гошей. Он посмотрел на экран, потом на Стаса, и листать не стал.

– Холодильник, Римма Аркадьевна, – сказала я и посмотрела на свекровь, – куплен с моей карты. Чек в приложении магазина, на моё имя. Я сама его выбирала, Стас даже в магазин не заходил, сидел в машине.

Свекровь повернула голову к холодильнику и смотрела на него так, будто его только что привезли.

– А тебе, Эля, – сказала я, – Стас помог из того самого кредита. Двести тысяч на твою дубовую кухню. Вчера ты мне сама рассказала. Получается, я три года платила за твою кухню. И коронки тоже я, до первого декабря.

Эля открыла рот и закрыла. Вишнёвая помада у неё смазалась на подбородок.

За столом стало так тихо, что было слышно, как у соседки стучит ложечка о блюдце. Сыновья дяди Гоши переглянулись через стол.

Стас опомнился первым.

– Это истерика, – сказал он на весь стол. – Вы что, не видите? У неё истерика. Мать, не слушай её. Ты меня опозорила, Лида. При всей родне опозорила. В мой день.

– Я тебя не позорила, – сказала я. – Я сказала, кто за что платил.

– Лида, – свекровь поднялась, держась за край стола. – Мужика при людях не позорят. Я тебе говорила. Ты всё, что было хорошего, сейчас сама перечеркнула.

– Хорошего было много, Римма Аркадьевна. Только платила за него я, – сказала я.

Я забрала телефон у дяди Гоши. Сняла со спинки стула свою кофту. Салат оставила там, где он стоял, с краю, возле хлеба.

Никто меня не остановил. Только Коля, Стасов друг, встал и отодвинул свой стул, чтобы я прошла.

На лестнице между третьим и вторым этажами я остановилась. Сверху, через дверь, бубнил голос Стаса, и кто-то из сыновей дяди Гоши смеялся, неуверенно, будто не знал, можно ли. Руки у меня были пустые, и я не знала, куда их деть: всю жизнь в этот подъезд я заходила с полной миской, а выходила с пустой. Я положила обе ладони на холодные перила и стояла так, пока не перестала слышать собственное дыхание.

***

Стас вернулся в двенадцатом часу. Я сидела на кухне в той же кофте и не включала верхний свет, только лампу над плитой. Он вошёл, не разуваясь, и встал в дверях.

– Завтра поедешь к моей матери и извинишься, – сказал муж. – При всех. Эльку позовём, дядя Гоша до вторника тут. У матери давление двести, она таблетки горстью пьёт из-за тебя.

– Сядь, Стас.

– Я постою.

– Сядь, – сказала я ещё раз и пододвинула к нему табуретку ногой.

Он сел. Я положила перед ним телефон, открыла историю операций и не стала ничего говорить. Просто листала, строчку за строчкой: машина, машина, машина. Кредит на шиномонтаж, тридцать шесть раз. Холодильник. Элины коронки. Пятьсот рублей ему на такси для сестры, тот самый вечер. Бензин «до конца месяца». Его зимняя резина. Его зубы два года назад.

Сначала он смотрел на экран со злостью, потом просто смотрел. Потом взял телефон у меня из рук и стал листать сам, вниз, вниз, пока не дошёл до двадцать первого года.

– Я не знал, что столько, – сказал он наконец.

– Ты знал. Ты просто не складывал.

Он положил телефон на стол и долго сидел, глядя на свои руки.

– Я им говорил, что сам, – сказал он. – Матери. Эльке. Всем. Отец мне до последнего дня твердил, что у меня руки не оттуда растут. Шиномонтаж прогорел – я сказал, продал. Холодильник – сказал, премию дали. Машину – сказал, накопил. – Он поднял на меня глаза. – Мне стыдно было, Лид. Понимаешь? Стыдно, что жена на меня работает.

– А «человека сделал» – это тоже от стыда?

Он не ответил.

– Ты всю жизнь рассказывал им, какой ты, – сказала я. – А я всю жизнь за это платила. И сидела рядом, и улыбалась, и мыла посуду.

– Я скажу им, – сказал он. – Потом. Сам скажу.

– Когда?

– Ну не сейчас же. Мать с давлением.

Я взяла телефон, открыла «Автоплатежи». Строчка «Кредит авто, 12-го числа». Серый переключатель справа. Я повернула экран к нему, чтобы он видел, и нажала.

«Автоплатёж отключён».

– Ты что сделала? – Стас схватил телефон, посмотрел и бросил обратно на стол. – Ты что сделала, Лида? Двенадцатого платёж. С чего я буду платить? У меня там ноль, ты же знаешь. У меня сорок пять в месяц, когда Коля вспомнит.

– Знаю, – сказала я. – Двенадцатого платишь сам.

– Банк машину заберёт!

– Значит, заберёт.

– Это семейная машина! Ты и себе вредишь, ты понимаешь? Кредитная история, пени, звонить начнут.

– Тебе будут звонить, – сказала я. – Кредит на тебя.

Я встала, достала из шкафа в прихожей дорожную сумку и стала складывать: бельё, две кофты, зарядку, таблетки от давления, которые сама пью уже третий год. Стас ходил за мной из комнаты в комнату.

– Куда ты на ночь глядя? Ты семью рушишь, Лида. Из-за машины. Из-за денег. Мать права, у тебя гонор, ты всегда считала, сколько кто кому должен.

– Ты сам меня научил, – сказала я. – Каждую копейку.

Я позвонила Зое из такси. Она не спала.

Зоя живёт одна в однокомнатной на Садовой, с котом и с фикусом, который старше кота. Она постелила мне на диване, поставила чайник и села напротив, поджав ноги.

– Отключила? – спросила она.

– Отключила.

– Вот это ты молодец. – Зоя помолчала. – А теперь слушай меня. Второй ключ от машины у тебя?

– В сумочке.

– Так забери её. Завтра утром, пока он спит. Ты её три года оплачиваешь, ты имеешь право. Продашь, вернёшь хоть половину. Машина на нём, а платёжки все на тебе, любой юрист скажет.

Я посмотрела на ключ. Он висел у меня на связке рядом с ключом от аптеки, с синим пластмассовым брелоком.

– Не сяду я в неё, Зоя.

– Почему?

– Сяду – и руки опять под миску сложу. Чтобы обивку не заляпать. – Я сняла ключ со связки и положила на стол. – Пусть стоит у его подъезда. Пусть он на неё смотрит.

– Дура ты, Лидка, – сказала Зоя. – Гордая дура. Он на твои деньги её продаст и не почешется.

– Пусть продаёт.

В час ночи позвонил Стас. Я ответила при Зое.

– Лид, вернись, – голос был трезвый и тихий. – Я же тебе всё сказал. Признался. Чего тебе ещё?

– Признался ты мне, Стас. Матери скажи. Эле скажи. Дяде Гоше скажи, что шиномонтаж не продал. И двенадцатого заплати сам.

– А потом?

– Потом поговорим.

– То есть ты не вернёшься?

– Пока ты ничего не поменял – нет, – сказала я и положила трубку.

Одиннадцатого вечером он пришёл ко мне в аптеку. Я была на смене, Зоя раскладывала по полкам поставку. Стас встал в очередь за бабушкой с рецептом и дождался, пока та уйдёт.

– Лид, – сказал он через окошко. – Дай до получки. Тридцать восемь. Завтра списание, а у меня не хватает.

– Сколько не хватает?

– Ну. Всего, – сказал он.

Зоя за моей спиной перестала шуршать коробками.

– Ты матери сказал? – спросила я.

– Скажу. Лид, ну ты же понимаешь, сейчас не время. У неё давление, у Эльки зубы.

– Тогда и у меня не время, – сказала я. – Следующий, пожалуйста.

За ним стоял мужчина с пачкой бахил в руке. Стас постоял ещё секунду, посмотрел на него, на меня, и вышел. Колокольчик над дверью звякнул ему вслед.

Через десять дней после юбилея в аптеку пришла Римма Аркадьевна. Одна, в старом пальто с меховым воротником, с палкой, которую обычно стеснялась брать на улицу. Она постояла у витрины с витаминами, пока не ушла последняя покупательница, и подошла к окошку.

– Лида, – сказала свекровь. – Я к тебе.

Зоя за моей спиной тихо ушла в подсобку.

– Слушаю вас, Римма Аркадьевна, – сказала я.

– Прости меня. – Она сказала это быстро, глядя мимо меня на полку с градусниками. – Я ведь правда думала, что это он. Всё он. Холодильник этот, машина. Всю жизнь тебе говорила, что ты ему обязана. А обязана, выходит, я тебе. Эля тоже велела передать: прости её.

– Он вам сам сказал?

– Сам. Двенадцатого утром пришёл денег просить на машину, тут всё и рассказал. Про шиномонтаж, про кредит, про всё. Сидел у меня на кухне и плакал, как маленький. Я его таким с похорон отца не видела.

Я молчала. Свекровь переложила палку из одной руки в другую.

– Я ему тогда за машину и отдала, – сказала она. – С пенсионных, с тех, что на похороны себе откладывала. Он сначала отказывался. Потом взял.

– Зачем?

– Сын же. – Она пожала плечами. – Только второй раз мне не с чего, Лида. У меня больше нет.

– Я знаю.

– Ты возвращайся. – Римма Аркадьевна наконец посмотрела мне в лицо. – Он же всё сказал, что ещё тебе надо. И включи ему обратно этот, как его там, автоплатёж. Мужик без машины не мужик. Его на стоянке засмеют.

– Нет, – сказала я.

– Что нет?

– Не включу, Римма Аркадьевна. Сказать он сказал. Теперь пусть сам платит.

Она постояла ещё, кивнула куда-то в сторону витамина D и ушла, стуча палкой по плитке. На пороге не обернулась.

Вечером пришло сообщение от Эли. «Лид, прости меня, дуру. Я правда не знала, что это твои деньги. Коронки верну, как смогу, сейчас сама понимаешь». Про кухню в сообщении не было ни слова. Я прочитала его два раза и не ответила.

***

Сегодня третье декабря. Я живу у Зои. Её кот спит на моей сумке, будто так и было всегда.

Соседка свекрови, та, что с третьего этажа, зашла в аптеку за каплями и рассказала: Стас устроился на вторую работу, ночным сторожем на склад. Сам он мне этого не говорил. Он вообще не звонил с того вечера в аптеке.

Двенадцатого следующий платёж. Римма Аркадьевна второй раз платить не будет. Эля свою кухню не продаст. Может, я и перегнула тогда на юбилее, при дяде Гоше и при всех.

Вчера, когда меня не было, Стас занёс в аптеку мою мамину миску. Чистую, вытертую насухо, завёрнутую в кухонное полотенце. Зоя говорит, он ничего не сказал, положил на прилавок и ушёл.

Я поставила её у Зои на верхнюю полку. Пустую.

Оцените статью
– Стасик из тебя человека сделал, – сказала свекровь. Я перестала платить за машину мужа
— Ты мне больше не нужна, — бросил муж, как только я вышла из декрета. А через полгода замер на пороге, не узнав во мне свою жену