Галя стояла у плиты и помешивала суп, когда на столе завибрировал телефон. На экране высветилось «Мама». Галя убавила огонь, вытерла руки о полотенце и ответила.
— Алло, мам. Я как раз хотела тебе набрать насчёт завтра.
— Слушай меня внимательно, — отрезала мать. — Продукты купишь сегодня, завтра с утра привезёшь и оставишь у двери. Заходить не будешь, поняла? У нас тут свои планы.
— Какие ещё планы? У тебя день рождения, шестьдесят один год. Я думала, посидим по-семейному. Я пирог испеку.
— Пирог не надо. Сами разберёмся. Ты просто привези, что скажу, и всё.
— Мам, да что случилось? Ты чего такая странная?
— Ничего не случилось. Устала я, Галя. Не лезь с расспросами.
Мать отключилась. Галя постояла посреди кухни, глядя на погасший экран. В груди неприятно кольнуло: прежде мать никогда с ней так не разговаривала.
Когда Галя была маленькой, они жили вдвоём в одной комнате общежития. Мать, санитарка городской больницы, по вечерам расчёсывала ей волосы и рассказывала смешные истории про больных. Потом появился Виктор Степанович. Мать начала пить вместе с ним — сначала по праздникам, потом по пятницам, а теперь уже и в будни.
Галя позвонила двоюродной сестре Тамаре. Та жила в соседнем с матерью подъезде и знала все новости раньше, чем они случались.
— Тома, привет. Ты не в курсе, что у мамы происходит? Она со мной разговаривала, как с чужой.
— Ой, Галочка, — вздохнула Тамара. — Я тебе не хотела говорить, да уж ладно. Только не вздумай сказать, что от меня узнала.
— Говори уже, не томи.
— Твой Виктор Степанович на прошлой неделе уговорил твою мать переписать однушку. Ту, на Ямальской, которую она тебе обещала. Нотариус приходил, бумаги подписали. Теперь квартира достанется его дочке, Леночке.
Галя медленно опустилась на табуретку.
— Какой Леночке? Той, что в Тюмени живёт? Которая за десять лет ни разу к ним не приехала?
— Той самой. Он твоей матери все уши прожужжал: у Леночки ипотека, ребёнок маленький, а ты, мол, и так хорошо устроена. Мать сначала упиралась, а потом он её напоил и дожал. Она, видать, теперь стыдится тебе в глаза смотреть, потому и не велит заходить.
— Я начала вкладываться в эту однушку полтора года назад. Двести сорок тысяч в неё ушло. Сама выбирала дубовый ламинат. Сантехнику поменяла, обои клеила с мужем по выходным. А эта Ленка хоть раз гвоздь забила?
— Да какое там, Галь. Она даже на похороны бабушки не явилась, только деньги перевела.
— Понятно. Спасибо, что сказала.
Галя положила телефон на стол и долго сидела молча. Суп на плите совсем выкипел, по кухне поплыл запах гари. Она встала, выключила конфорку и открыла форточку. В ушах стоял тяжёлый, ровный гул.
Она вспомнила, как после работы в бухгалтерии стояла в той однушке на стремянке с валиком в руках. Мать радовалась и говорила: «Это тебе, доченька, на старость, чтоб своя крыша была».
Теперь выходило, что всё это время Галя красила стены для чужой женщины.
Телефон звякнул. Пришло сообщение от отчима: «Галина, завтра к десяти привези продукты. Список ниже. Колбаса докторская два батона, сервелат, сыр, майонез три банки, водки четыре бутылки, коньяк, шпроты, огурцы, помидоры, торт большой. Деньги потом отдам».
Галя дважды перечитала список. Ни о переписанной квартире, ни о том, что ей велено не приезжать, отчим не обмолвился. Зато в конце приписал: «Не забудь, водка нужна нормальная, не паль».
Она усмехнулась. Внутри что-то щелкнуло — и стало тихо. Галя быстро набрала ответ: «Виктор Степанович, зачем вам этот набор из магазина? У мамы день рождения, я хочу сделать настоящий праздник. Закажу банкет в ресторане, завтра утром все привезут прямо к вам. Только самое лучшее».
Ответ пришел почти сразу: «Вот это дело, Галина! Молодец! Ты у нас золото. Я всегда относился к тебе как к родной дочери, и знай это».
Галя положила телефон экраном вниз. К горлу подкатила тошнота. С юности с ней так бывало: услышит откровенное вранье — и начинает мутить. Будто она эту гадость проглотила.
— Опять началось, — пробормотала она и налила себе воды.
Вечером пришел муж — усталый, пахнущий соляркой. Игорь работал мастером на буровой. Он разулся в прихожей, заглянул на кухню и сразу понял: что-то неладно.
— Ты чего такая тихая? Опять мать?
— Игорь, садись. Расскажу.
Она пересказала разговор с Тамарой, потом показала сообщения отчима. Игорь читал молча, только скулы у него напряглись.
— Вот ведь гад, — сказал он наконец. — Мы ведь ему и полы клали, и розетки меняли. А он теперь все своей дочке отдает?
— Мать даже не вступилась — подписала. Ей уже все равно. Без бутылки дня не проживет.
— Что делать собираешься? В суд подавать?
— Не знаю пока. Квартира оформлена на мать, она вправе распоряжаться ею как хочет. Самое обидное — сколько я туда сил вбухала.
— А с рестораном что придумала? Ты ведь не просто так ему написала.
Галя промолчала. Игорь слишком хорошо знал жену и только покачал головой.
— Только без глупостей, Галь. Чтобы нас потом по судам не таскали.
— Не волнуйся. Я все сделаю спокойно.
Утром она встала в шесть, оделась и вышла. Салехард еще спал. Стоял крепкий декабрьский мороз, снег скрипел под сапогами, над Обью висела серая дымка.
Галя дошла до гаража, где они с Игорем хранили инструменты, взяла кувалду, перфоратор и монтировку и сложила все в багажник старенького «Ларгуса».
Потом заехала в магазин на окраине, купила десять плотных мешков для мусора и вернулась домой. Запасные ключи от материнской однушки лежали в ящике комода — мать сама когда-то их отдала.
По дороге Галя остановилась у мусорных контейнеров возле ресторана «Полярный» и наполнила мешки объедками и пустыми бутылками. У двери материнской квартиры она выстроила их в аккуратный ряд. Мешки были красиво перевязаны — будто доставка из ресторана.
В квартире на Ямальской было тихо и пахло свежей краской, которую Галя сама выбирала в «Леруа Мерлен». Она остановилась в прихожей, оглядела светлые стены, ровные откосы и сверкающий линолеум. Потом сняла куртку, надела рабочие перчатки и взяла кувалду.
Первый удар пришелся по плитке в ванной. Осколки разлетелись по полу, и Галя ощутила странное облегчение. Она била размеренно, без злости, будто выполняла обычную работу. Плитка сыпалась, крошилась, обнажая серый бетон. Затем Галя разбила унитаз, сбила со стены раковину и вырвала смеситель с мясом.
В комнате она принялась за ламинат. Подцепила монтажкой первую планку, потом вторую, и вскоре весь пол был усыпан обломками. Обои Галя сдирала целыми полосами, а там, где они держались крепко, расковыривала стены перфоратором.

Часа через два зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мама». Галя приняла видеозвонок и поставила телефон на подоконник.
— Галя! Ты что творишь?! — закричала мать, и лицо ее побагровело. — Что это за пакеты?! Что ты нам привезла?!
— А что такое, мам? Я же заказывала банкет. Все самое лучшее, как обещала.
— Здесь пустые бутылки! Объедки какие-то, кости, огрызки! Виктор открыл пакет, а оттуда вонища на весь подъезд! Он сейчас с ума сойдет!
— Наверное, ресторан перепутал, — спокойно ответила Галя. — Видимо, подготовили заказ для другой компании. Хотя, знаешь, мне кажется, у каждого своя порция. Вам досталось то, что вы заслужили.
— Ты о чем говоришь?! Ты в своем уме?!
За спиной у матери послышался хриплый рев отчима:
— Где эта дрянь?! Дай мне трубку! Я ей сейчас устрою!
Мать вдруг замолчала и вгляделась в экран. Лицо ее вытянулось, глаза расширились.
— Галя… Это что за стены у тебя за спиной? Это же моя квартира!
— Твоя, мам. Вернее, уже не твоя, а Ленкина. Только я решила напоследок забрать свое.
— Ты разнесла ремонт?! Господи, да что ты наделала!
— Я год на нем горбатилась, мам. Ты сама говорила, что это для меня. А потом за моей спиной все переписала на чужую женщину, которая тебе даже открытку на день рождения не пришлет. Вот я и забираю обратно свой труд.
— Девочка моя, я же не хотела… Это Витя…
— Витя хотел, а ты подписала. У тебя своя голова есть, мам.
Мать побелела и покачнулась. Экран дернулся. Галя увидела, как отчим подхватил ее под руки и что-то неразборчиво закричал. Мать обмякла у него на руках, и на секунду Гале показалось, что он ее не удержит.
— Скорую вызывай, дурак! — крикнула Галя, хотя понимала, что ее никто не слышит.
Потом связь оборвалась. Галя постояла с телефоном в руке, подождала минут десять и написала Тамаре: «Проверь, что там с мамой. Кажется, ей стало плохо».
Через несколько минут пришел ответ: «Давление скакнуло, врачи уже приехали. Отходит помаленьку. Витька орет, как резаный».
Галя кивнула сама себе, взяла кувалду и вернулась в комнату. Оставалось разбить кухонный гарнитур и снять двери. Она работала еще часа три, пока от квартиры не остались только голый бетон, оборванные провода и груды мусора. Потом собрала инструменты, закрыла дверь и повесила ключи на ручку, чтобы любой мог войти.
Дома Игорь сидел на кухне над кружкой чая.
— Ну что, сделала? — спросил он.
— Сделала.
— Мать мне звонила. Орала, что ты чудовище.
— Пусть орет. Ей полезно.
— Галь, ты уверена, что правильно поступила?
— Нет, Игорь, не уверена. Но мне стало легче дышать.
Она села напротив мужа и обхватила ладонями горячую кружку.
— Слушай, я давно хотела тебе сказать. Давай уедем отсюда. В Тюмень, в Екатеринбург, да хоть в Краснодар. Ты же сам говорил, что на юге можно устроиться вахтовиком или на завод.
— С чего вдруг такие мысли?
— С того, что здесь у людей ничего святого нет. Родная мать продала меня за бутылку, отчим улыбается в лицо, а потом бьет ножом в спину. Я не хочу больше ходить по этим улицам и ждать, когда меня снова обманут.
— А твоя работа? Квартира наша? Друзья?
— Работу найдем, бухгалтеры везде нужны. Квартиру продадим, на новом месте купим поменьше, зато заживем спокойно. А с друзьями будем созваниваться, в гости друг к другу ездить.
Игорь долго молчал, разглядывая узор на клеенке.
— Дай мне время подумать, Галь. Такие вещи с наскока не решаются.
— Конечно, думай. Сколько надо.
Она улыбнулась и погладила его по руке. Игорь вздохнул и ушел в комнату, а Галя осталась на кухне допивать остывший чай. Она хорошо знала мужа и понимала, что через неделю-другую он согласится. Нужно было только вовремя подкинуть ему пару аргументов, показать объявления о работе и почаще говорить о тепле, о море, о том, что дети смогут нормально учиться. Игорь был упрямым, но Галя умела ждать.
За окном медленно сгущались сумерки, и над Салехардом зажигались редкие огни.


















