— Галочка, ну что ты принесла? Хризантемы? В моём возрасте дарить хризантемы — это уже откровенный намёк на венки, дорогая. Поставь их куда-нибудь в прихожей на тумбочку, чтобы глаза не мозолили.
Свекровь стояла на пороге своей трёхкомнатной квартиры, опираясь одной рукой о косяк так величественно, словно принимала парад на Дворцовой площади, и улыбалась.
Улыбалась Эльвира Павловна широко, напряжённо и неподвижно — точно боялась, что если расслабит губы хоть на миллиметр, вся эта дорогостоящая конструкция немедленно вывалится на паркет. В полумраке коридора её новые зубы светились с пугающей, стерильной яркостью. Ровно такого оттенка была масляная краска на стенах в старых районных поликлиниках: ни малейшего намёка на природную теплоту эмали, чистый, бескомпромиссный сантехнический фаянс.
— С днём рождения, мама, — буркнул из-за моей спины Витя, перехватывая поудобнее два тяжёлых пакета с продуктами, которые мы закупали с утра по её же бесконечному списку. — Пусти хоть в квартиру, у меня ручки пальцы режут.
— Проходи, Витенька, проходи, мой родной! — сухие, скрипучие нотки в голосе Эльвиры Павловны мгновенно сменились густой патокой. — Ой, ну зачем же столько тащить? У матери, слава богу, пенсия не нищенская, да и связи старые остались, всё лучшее достала. Но от сына принять приятно, не то что от некоторых…
Она метнула в мою сторону быстрый, оценивающий взгляд, скользнув по моему скромному тёмно-синему платью и задержавшись на причёске.
— А ты, Галя, могла бы к свекрови на праздник и в парикмахерскую заглянуть. Всё-таки люди приличные соберутся, не твои клиенты из подвальной мастерской.
Я молча сняла пальто и повесила на вешалку. Спорить в прихожей — занятие для дилетантов. По своей работе я каждый день делаю слепки ушных каналов и собираю индивидуальные слуховые аппараты, поэтому прекрасно знаю цену акустике: любой визг теряет смысл, если на него не отзывается резонатор.
— Здравствуйте, Эльвира Павловна, — спокойно ответила я, поправляя ремешок сумки. — С днём рождения вас. Здоровья вам крепкого. Особенно… челюстно-лицевого.
Свекровь дёрнула подбородком, но промолчала, тут же разворачиваясь к распахнутой двери гостиной. Спина у неё была прямая, как у бывшей заведующей отделом проката в городском Доме быта. Эта должность, оставленная пятнадцать лет назад, навсегда сформировала её характер: Эльвира Павловна привыкла выдавать людям напрокат чужие самовары, пылесосы и свадебные фаты, но держалась при этом так, будто лично создала каждую вещь собственными руками.
В большой комнате уже сидели гости. У окна, аккуратно сложив на коленях сухие, ловкие руки, устроилась младшая сестра свекрови — тётя Тамара. В свои шестьдесят пять она сохранила ту особую, чуть насмешливую зоркость, которая бывает только у старых мастеров по пошиву головных уборов. Сорок лет на шляпной фабрике приучили её с одного взгляда определять, где настоящий фетр, а где клееная картонка, покрашенная из пульверизатора.
Рядом с Тамарой на диване расположилась троюродная сестра свекрови, Римма, женщина впечатлительная и охочая до чужих успехов, а в кресле у телевизора развалился её сорокадвухлетний сын Валера — специалист широкого профиля по поиску беспроцентных займов среди родственников.
— Ой, а вот и наши труженики пришли! — громко объявила Эльвира Павловна, вплывая в гостиную и снова включая на полную мощность свой фаянсовый прожектор. — Витенька с работы примчался, весь в мазуте, наверное, лодочные моторы свои крутил до последнего! Садись, сынок, во главу стола, рядом с матерью!
Витя молча отнёс пакеты на кухню, а я прошла к дивану и поздоровалась со всеми. Тётя Тамара крепко пожала мне руку и подмигнула одним глазом.
— Хорошо выглядишь, Галя, — громко сказала она, перекрывая суету сестры. — И платье отличное, благородное. Не то что нынешняя мода — всё блестит, как ёлочная мишура, а глянешь ближе — голая синтетика.
Эльвира Павловна, расставлявшая на столе хрустальные салатники, замерла с очередным салатником оливье в руках.
— Это ты на что намекаешь, Тамара? — прищурилась она. — На мою брошь? Так это, между прочим, чешское стекло довоенной огранки!
— Да я вообще-то про платья говорила, Эля, — невозмутимо отозвалась Тамара. — Но если ты сама на себя примерила, тебе виднее.
Римма, желая немедленно погасить назревающую перепалку, всплеснула руками и уставилась свекрови прямо в рот.
— Элечка, да бог с ними, с платьями! Ты лучше расскажи, где тебе такую красоту сделали! Я как вошла, так и ахнула — ты прямо на двадцать лет помолодела! Улыбка — как у дикторши с центрального телевидения!
Свекровь расцвела. Она медленно опустила салатник на скатерть, расправила плечи и обвела комнату торжествующим взглядом. Настал её звёздный час.
— Ой, Риммочка, не спрашивай! — запела она, старательно артикулируя, чтобы ни один верхний резец не остался без внимания публики. — Это целая эпопея! Швейцарская технология, элитная керамика, четыреста тысяч как с куста! В обычную клинику я бы ни за что не пошла, я привыкла к высокому уровню обслуживания.
Я сидела на краю дивана и с тихим изумлением слушала эту вдохновенную импровизацию.
Четыреста тысяч. Швейцарская керамика.
Четыре месяца назад я лично перевела со своего счёта сто шестьдесят пять тысяч рублей в хорошую частную стоматологию. Именно столько стоил первый этап: удаление двух безнадёжных корней, установка четырёх имплантов и изготовление временных адаптационных коронок из медицинской пластмассы, пока приживаются импланты. А в моей сумке, которая сейчас лежала на стуле у двери, находился банковский конверт со ста восемьюдесятью пятью тысячами — это были мои личные сбережения, отложенные с доплат за срочные заказы в мастерской. В понедельник, раз уж срок приживления вышел, я собиралась отнести их в ту же клинику, чтобы оплатить второй, окончательный этап — постоянные коронки из диоксида циркония.
Когда в начале лета Эльвира Павловна сидела у нас на кухне, вытирала бумажной салфеткой сухие глаза и жаловалась, что не может прожевать даже варёную курицу и у неё от этого начались страшные боли в желудке, мне стало её искренне жалко. Витя тогда работал без выходных в самый разгар лодочного сезона, и я сама предложила: «Давайте я оплачу, у нас в соседнем здании отличные ортопеды работают, мы с ними по материалам пересекаемся, сделают всё по высшему разряду».
Свекровь тогда расцеловала меня в обе щёки и назвала родной дочерью. Правда, уже в кресле у врача она устроила скандал, требуя поставить ей самый светлый оттенок из палитры — тот самый искусственно-белоснежный «фаянсовый люкс», от которого ортопед отговаривал её двадцать минут, объясняя, что в шестьдесят девять лет это выглядит нелепо. Свекровь настояла на своём. А потом, получив временный пластмассовый мост, подписала памятку пациента, где чёрным по белому было написано: «Коронки временные, нагрузка на передние зубы запрещена, употребление твёрдой пищи аннулирует гарантию».
— Да-а, четыреста тысяч — это серьёзно, — уважительно протянул с кресла Валера, мгновенно прикидывая в уме финансовый потенциал тётушки. — Это ж целая машина с пробегом!
— А на здоровье, Валерочка, экономить нельзя, — наставительно произнесла Эльвира Павловна и бросила косой, ядовитый взгляд в мою сторону. — Это только у нас Галя считает, что пенсионерам много не надо. Она ведь мне, девочки, знаете что предлагала? Поставить самую дешёвую съёмную пластмассу, как в районной поликлинике для деревенских старушек! Говорит: «Зачем вам, мама, тратиться, всё равно дома сидите, вас никто не видит».
В комнате повисла неловкая пауза. Римма округлила глаза и осуждающе посмотрела на меня. Валера хмыкнул.
Я почувствовала, как у меня внутри медленно, словно густой сироп, поднимается холодное, кристально ясное бешенство. Но внешне я даже бровью не повела — только сложила руки на коленях.
— Ну, я сказала: нет уж, милая, я на себе экономить не привыкла! — продолжала упиваться собственной значимостью свекровь. — У меня всю жизнь вкус был! Спасибо Витеньке — понял мать, сунул мне конвертик потихоньку, чтобы жена не видела, да я ещё свои гробовые добавила. Зато теперь хоть в Большой театр, хоть на приём к губернатору!
В этот момент из кухни с тарелкой нарезанной сёмги вышел Витя. Он явно слышал последнюю фразу. Мой муж остановился посреди комнаты, медленно поставил тарелку на край стола и посмотрел на мать так, словно обнаружил в перебранном лодочном моторе горсть речного песка.
— Мам, — глухо произнёс Витя, — ты ничего не перепутала? Какой конвертик? У меня вся зарплата…
Я мягко, но настойчиво коснулась его запястья, когда он сделал шаг к дивану, и слегка сжала пальцы. Витя покосился на меня, увидел моё абсолютно спокойное лицо, сжал челюсти и замолчал.
Устраивать сейчас базарную перепалку с криками «Да это я заплатила, вот чеки!» было бы самой большой глупостью. Эльвира Павловна только этого и ждала: она бы мгновенно схватилась за сердце, разрыдалась и выставила меня мелочной, расчётливой мегерой, которая попрекает бедную старушку куском хлеба и парой зубов. Нет. В таких ситуациях человек должен споткнуться о собственную глупость сам — без посторонней помощи.
— Давайте лучше за стол садиться, — ровным, приветливым голосом предложила я. — Всё остынет, а у Эльвиры Павловны сегодня такой замечательный повод.
Гости зашумели, рассаживаясь. Тётя Тамара устроилась прямо напротив свекрови, поправила очки в тонкой металлической оправе и с неподдельным профессиональным интересом принялась разглядывать рот старшей сестры.
— Ну что сказать, Эля, — произнесла Тамара, накладывая себе винегрет. — Впечатляет. Если это швейцарская керамика, то делали её явно на часовом заводе для ночных сторожей. Светится так, что мне хочется солнцезащитные очки надеть. У нас на шляпной фабрике такой оттенок назывался «мечта невесты из райцентра».
Эльвира Павловна поперхнулась воздухом, но тут же взяла себя в руки.
— Зависть, Тамара, плохое чувство, — процедила она, стараясь не шевелить верхней губой. — Ты всю жизнь в своём цеху с утюгом простояла, откуда тебе знать про европейскую эстетику? Сейчас все звёзды такие ставят.
— Звёзды, Эля, по ночам светят, — парировала Тамара, отправляя в рот кусочек свёклы. — А днём приличная женщина должна выглядеть естественно. У тебя же эти зубы на три миллиметра вперёд выпирают, как козырёк у кепки. Я как закройщик тебе говорю: лекало не по размеру выбрано.
Свекровь покраснела так густо, что румянец проступил даже на шее. Она поняла, что на поле словесной пикировки сестру ей не одолеть, и решила немедленно перевести удар на более безопасную, как ей казалось, мишень — на меня.
— Кстати, о здоровье, — громко заговорила Эльвира Павловна, наполняя бокал минеральной водой и глядя поверх голов прямо на меня. — Мне мой профессор в клинике сказал, что после такой сложной операции организму обязательно нужна реабилитация. Минеральные воды, горный воздух. В Кисловодске в ноябре как раз тихо, воздух чистейший, а путёвки в межсезонье совсем недорогие.
Она сделала многозначительную паузу, обводя гостей взглядом великомученицы.
— Я вот думаю: Витенька у нас работает на износ, спины не разгибает. А Галя — мастер редкий, заказы у неё дорогие, клиенты обеспеченные. Но всё ведь в кубышку складывает, слова лишнего не вытянешь. Могла бы и о свекрови подумать, оплатить матери санаторий. Не всё же на себе зацикливаться.
Римма сочувственно закивала:
— Ой, правда, Галочка! Мать — это святое. А вы люди молодые, ещё заработаете.
Витя рядом со мной напрягся так, что затрещала спинка деревянного стула. Я снова положила ладонь ему на руку и улыбнулась свекрови самой кроткой, самой обезоруживающей улыбкой, на какую только была способна.
— Что вы, Эльвира Павловна, я разве против? — мягко сказала я. — Просто я человек практичный, привыкла рассчитывать бюджет заранее. Тем более что после ваших рассказов о швейцарской керамике за четыреста тысяч я даже растерялась. Куда мне с моими скромными заработками тягаться с такими суммами?
Свекровь победоносно усмехнулась, решив, что я окончательно сдалась и признала её превосходство.
— Вот и правильно, Галя, знай своё место, — снисходительно кивнула она. — Главное — уважение к старшим проявлять, а не скупердяйничать.
Она взяла вилку, подцепила крошечный кусочек красной рыбы и аккуратно, боком, отправила его в рот, жуя медленно и осторожно, словно перекатывала во рту хрустальные шарики.
Я смотрела на это с профессиональной наблюдательностью. За годы работы с пожилыми клиентами я научилась безошибочно считывать мимику людей, которые боятся, что у них что-то сместится или отклеится. Эльвира Павловна ела сёмгу так, будто она была сделана из колючей проволоки.
— А что ж ты, Элечка, мяса не положишь? — участливо спросила Римма, уплетая запечённую буженину. — Или с новыми зубами первое время привыкать надо? Мне вот в прошлом году мост поставили, так я полгода на одних котлетах сидела, ни орешка, ни яблочка укусить не могла.
Свекровь выпрямилась, словно её укололи булавкой. Признать перед родственниками, что её «элитная швейцарская керамика» имеет хоть какие-то ограничения, означало бы рухнуть с пьедестала прямо в салат.
— Глупости какие, Римма! — с вызовом заявила Эльвира Павловна. — Это на дешёвой пластмассе, которую мне Галя сватала, только манную кашу жевать. А у меня монолит! Немецко-швейцарский сплав! Я этими зубами хоть грецкие орехи перемолочу! Просто аппетита нет, наготовилась с утра.
Тётя Тамара медленно перевела взгляд со свекрови на центр стола. Там, между фруктовой вазой и графином с компотом, стояла хрустальная розетка, доверху наполненная шоколадными конфетами. Сверху лежали крупные, увесистые брусочки «Грильяжа» в золотистой фольге — те самые, из жжёного сахара и дроблёного фундука, о которые в советские времена ломали молочные зубы школьники и пломбы — взрослые.
— Эх, — вздохнула Тамара с тонкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ. — А я вот на грильяж смотрю и облизываюсь. Люблю его до смерти, но со своими коронками уже лет десять не рискую. Твёрдый, зараза, как камень.
— Да уж, — поддержала я совершенно невинным, ровным тоном, подливая себе минеральной воды. — Для обычных протезов это верная гибель. А вот для швейцарской керамики за четыреста тысяч — сущий пустяк. Правда, Эльвира Павловна? Попробуйте, мы с Витей специально свежий брали, с цельным фундуком.

Это была ловушка, скроенная из чистого тщеславия самой свекрови. Отступить при всех — значит расписаться в том, что про «четыреста тысяч» она приврала.
Эльвира Павловна секунду поколебалась. В её глазах мелькнула тень сомнения, но гордыня оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Она презрительно фыркнула, демонстративно протянула руку к хрустальной розетке и взяла самый крупный брусок «Грильяжа».
— Подумаешь, конфета! — громко произнесла она, разворачивая золотистую обёртку. — Смотрите и учитесь, как надо за собой следить, чтобы в семьдесят лет ни в чём себе не отказывать!
Она не стала отламывать кусочек пальцами и не положила конфету на боковые жевательные зубы. Нет. Ей нужно было продемонстрировать всю мощь и безупречность своего фаянсового фасада. Эльвира Павловна широко, картинно улыбнулась гостям, поднесла шоколадный брусок прямо к передним резцам и с силой сомкнула челюсти.
В комнате раздался звук.
Не глухой хруст карамели, а сухой, резкий, стеклянный щелчок — точно под каблуком переломилась сухая еловая ветка. Моё ухо, натренированное на микротрещины в акриловых корпусах слуховых аппаратов, уловило этот звук с абсолютной, стопроцентной точностью.
Улыбка Эльвиры Павловны исчезла за доли секунды.
Верхняя губа упала вниз, как тяжёлый бархатный занавес после провальной премьеры, и плотно, судорожно прижалась к десне. Свекровь застыла с наполовину надкушенной конфетой в руке. Её глаза округлились, зрачки расширились, а щёки слегка надулись, словно она набрала в рот кипятка и теперь боялась его проглотить.
— Эля? — первой нарушила тишину Римма. — Что случилось? Неужели невкусно?
Свекровь не ответила. Она медленно опустила руку с конфетой на салфетку, схватила со стола бумажную салфетку, прижала её ко рту и издала какой-то сдавленный, свистящий звук, похожий на шипение проколотой велосипедной камеры.
— Мам, ты чего? Подавилась? — Витя привстал со стула.
Эльвира Павловна отрицательно замотала головой, не отнимая салфетки от лица, и попыталась что-то сказать:
— Ф-фсё форошо… ф-фодички…
На слове «хорошо» её губы на мгновение разомкнулись. Этого хватило. Тётя Тамара, сидевшая напротив, подалась вперёд, прищурилась сквозь очки и вдруг издала короткий, сдавленный смешок, тут же прикрыв рот ладонью.
На месте безупречного, ослепительно белого левого центрального резца у Эльвиры Павловны зияла косая, зазубренная треугольная брешь. Осколок пластмассы ПММА явно покоился сейчас у неё за щекой.
— Ой, Элечка! — ахнула Римма, тоже разглядев катастрофу. — Да у тебя же зуб откололся! Как же так?! Это ж швейцарская керамика за четыреста тысяч! Она ж алмазы резать должна!
Свекровь вскочила из-за стола так резко, что опрокинула бокал с минералкой. Вода широкой лужей разлилась по белоснежной скатерти, закапав на пол. Не глядя ни на кого и продолжая намертво прижимать салфетку к лицу, Эльвира Павловна стремительно выбежала из гостиной в коридор, бросив через плечо сквозь сжатые губы:
— Галя! Фыдь сю-фа! Немедленно!
В гостиной повисла растерянная тишина. Валера с недоумением переводил взгляд с лужи на столе на пустой дверной проём. Римма растерянно хлопала ресницами. Только тётя Тамара спокойно взяла из розетки ту самую надкушенную конфету, внимательно осмотрела её со всех сторон и невозмутимо проговорила:
— М-да. Крепкий нынче грильяж пошёл. Швейцарию берёт с первого захода.
Я вытерла руки салфеткой, спокойно поднялась из-за стола, прихватила со стула у двери свою сумку и вышла в коридор.
Эльвира Павловна стояла на кухне у раковины, повернувшись спиной к двери. Когда я вошла, она выплюнула в бумажное полотенце белый треугольный осколок пластмассы и резко обернулась. Вся её величественная осанка, весь лоск бывшей заведующей отделом проката испарились без следа. Передо мной стояла разъярённая, перепуганная женщина с перекошенным лицом и нелепой дырой прямо по центру ослепительной улыбки.
— Это ты виновата! — зашипела она, шепелявя и брызгая слюной, но стараясь говорить тихо, чтобы не услышали в комнате. — Специально мне эту заразу подсунула! Знала ведь, что нельзя твёрдое есть!
— Я? — искренне удивилась я, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Помилуйте, Эльвира Павловна. Вы же сами при всех объявили, что у вас элитная швейцарская керамика за четыреста тысяч, которой хоть орехи коли. Я просто поверила вашему слову. Неужели вы при родственниках сказали неправду?
Свекровь задохнулась от ярости.
— Не прикидывайся дурой! — прошипела она, тыча в меня скомканной салфеткой. — Это твой врач-шарлатан виноват! Халтуру слепил из дешёвой пластмассы! Немедленно звони ему прямо сейчас! Пусть завтра утром открывает клинику, переделывает по гарантии и сразу ставит постоянные циркониевые коронки, как обещал! Мне в среду в совет ветеранов идти, я что, с этим обрубком появлюсь?!
Я вздохнула, открыла свою сумку и достала оттуда плотную прозрачную папку с документами, которую взяла с собой, чтобы в понедельник после работы зайти в стоматологию.
— Звонить я никому не буду, Эльвира Павловна, — спокойно ответила я, вынимая верхний лист. — Во-первых, по гарантии вам ничего переделывать не станут. Вот ваш экземпляр памятки пациента. Внизу стоит ваша личная подпись. Читаю вслух: «Установлены временные адаптационные коронки из полиметилметакрилата. Употребление орехов, сухарей, карамели и грильяжа категорически запрещено. Поломка по вине пациента гарантийным случаем не является». Ремонт одного зуба обойдётся примерно в двенадцать тысяч рублей.
Свекровь побледнела, глядя на свою роспись на бланке.
— Ну и пусть! — выкрикнула она свистящим шёпотом. — Заплатишь двенадцать тысяч, не обеднеешь! А в понедельник внесёшь остаток за постоянные, чтобы к пятнице всё стояло как положено!
Я кивнула, снова залезла в сумку и достала толстый белый банковский конверт, перетянутый резинкой. Эльвира Павловна уставилась на него с жадным облегчением — она отлично знала, что лежит внутри.
— Вот здесь, Эльвира Павловна, ровно сто восемьдесят пять тысяч рублей, — ровным, деловым тоном произнесла я. — Я собиралась отвезти их в клинику в понедельник утром, чтобы оплатить вам постоянные коронки из диоксида циркония. Но сегодня за столом вы открыли мне глаза.
— Что? — не поняла она, насторожившись.
— Вы так убедительно рассказали всей родне, какая я жадная, мелочная невестка, как я хотела вставить вам дешёвую деревенскую пластмассу, и как мой муж тайком от меня суёт вам конверты с деньгами на швейцарскую керамику, что я решила: не буду я больше портить вам репутацию. Раз у вас есть такой щедрый тайный спонсор и свои сбережения — вот к ним и обращайтесь. И за ремонтом временного зуба, и за постоянными коронками.
Я аккуратно убрала конверт обратно в сумку и застегнула молнию.
У Эльвиры Павловны отвисла нижняя челюсть. На этот раз она даже забыла прикрыть рот рукой.
— Ты… ты что несёшь?! — просипела она. — Какие мои сбережения?! У меня пенсия двадцать три тысячи! Откуда я возьму сто восемьдесят?! Да я же без постоянных зубов с этими временными ходить не смогу, они через месяц развалятся! Витя! Ви-итя!
В дверях кухни бесшумно появился мой муж. Он уже надел свитер поверх рубашки и держал в руках моё пальто. Вид у него был спокойный, усталый и абсолютно непробиваемый.
— Не кричи, мама, — негромко сказал Витя. — У меня зарплата официальная, вся до копейки в семейном бюджете. Тайных конвертов я никогда не держал и от жены не прятался. Галя на твои зубы полгода без выходных в мастерской сидела, а ты её при всех грязью облила. Так что с завтрашнего дня — на протёртые супчики и манную кашу. Как раз по инструкции.
— Предатель! — задохнулась свекровь, хватаясь за край столешницы. — На юбку променял родную мать! Да я… я в суд подам! На алименты!
— Подавай, мама, — кивнул Витя. — У нас с тобой, слава богу, по закону всё прозрачно. И чеки из стоматологии на сто шестьдесят пять тысяч у Гали в папке лежат — судье будет интересно посмотреть, кто кого содержит.
Я поправила ремешок сумки на плече и посмотрела на свекровь. Вся её спесь, всё наигранное величие и привычка распоряжаться чужим добром, как собственным прокатом, сдулись в один миг. Она стояла у раковины, судорожно поджав губы, чтобы не показывать сломанный передний зуб, и боялась даже вдохнуть лишний раз.
— Кстати, насчёт Кисловодска, Эльвира Павловна, — добавила я напоследок. — Идея у вас прекрасная. В ноябре там действительно тихо и воздух целебный. Мы с Витей как раз на эти деньги возьмём путёвки и слетаем вдвоём на две недели. А то мой муж и правда спины не разгибает, ему отдохнуть нужно.
Мы вышли в прихожую, быстро оделись и заглянули в дверь гостиной, чтобы попрощаться. Гости сидели за столом притихшие, с вилками в руках, явно понимая, что праздник безнадёжно испорчен, но не решаясь первыми встать из-за стола.
— Всего доброго, Римма, Валера, — приветливо сказала я. — Тётя Тамара, мы в воскресенье к вам в гости заедем, пирог привезём.
— Обязательно заезжайте, Галочка, — с удовольствием отозвалась Тамара, поправляя очки. — Буду ждать.
Мы уже открыли входную дверь, когда из кухни в коридор всё-таки выглянула Эльвира Павловна — бледная, растрёпанная, с плотно сжатым, обиженным ртом.
— Не переживайте так, Эльвира Павловна, — бросила я с порога, придерживая дверь. — Молчание — оно ведь золото. А с вашим новым прикусом — так и вовсе чистая экономия. С днём рождения!


















