— Ну всё. Теперь мамина квартира по документам наша, Ромашовская.
Гена положил на стол прозрачный файлик со свежей выпиской из ЕГРН, которую заказал в МФЦ, и прихлопнул его ладонью, как печать поставил.
За столом сидели все. Дима с Настей, у которой в марте срок и уже заметный живот. Вика со своим Пашей. Егор, который ради «семейного обеда» отпросился у репетитора по физике. Я с утра запекала курицу с картошкой и думала, что повод хороший.
Валентина Ивановна, Генина мама, в сентябре оформила на сына договор дарения на свою двушку в Красноперекопском районе и уехала к младшей сестре в Ростов. У тёти Гали там дом с огородом, и свекровь по телефону объяснила просто: «Вдвоём веселее, а одна я уже с холодильником разговариваю».
— Дядь Ген, — Дима отложил вилку. — А можно мы с Настей там пока поживём? Мы за однушку двадцать пять тысяч в месяц отдаём, а в марте нас трое будет. Коммуналку сами, всё сами. Просто на первое время.
Гена ответил не сразу. Сначала посмотрел на Вику. Вика смотрела в тарелку.
— Дим, туда Вика заезжает. Мы уже решили.
— Когда решили?
— Давно уже. Решили, и всё.
— Дим, ну ты пойми, — Вика наконец подняла голову и заговорила мягко, как с маленьким. — Это же бабушкина квартира. Наша, семейная.
— А бабушка мне тогда кто?
Ему никто не ответил. Паша, Викин парень, кашлянул в кулак и сказал в тишину:
— Вик, нам у мамы нормально. Я же говорил.
— Паша, не сейчас.
Егор хмыкнул и потянулся за хлебом. Настя под столом взяла Диму за руку, я видела.
Я тогда за столом промолчала. При Насте, на её сроке, устраивать разбор за курицей не хотелось. Но сидела и вспоминала позапрошлое лето. Как Дима с Егором два месяца по выходным ездили к Валентине Ивановне на Красный Перекоп. Как сдирали старые обои и меняли трубы в ванной, а Егор, пятнадцатилетний, таскал мешки с мусором с четвёртого этажа и важно говорил: «Бабуль, вывоз мусора за мной». Валентина Ивановна кормила их котлетами и звала «мои работнички».
Вика тогда приезжала один раз, выбрать обои. Выбрала, а когда их поклеили, сказала, что вживую они «какие-то не такие».
***
— Свет, ну чего ты обиделась? — Гена пришёл на кухню, когда все разошлись. — Нормально же посидели.
— Ген, я на квартиру не претендую. Её тебе подарили, она твоя, это я понимаю. Я другое хочу спросить. Почему Вика при Диме говорит «наша», а ты молчишь?
— А что не так? Она права.
— Дима твоей маме полквартиры своими руками сделал.
— И спасибо ему, я разве спорю. Но квартира — это по крови, Свет. Я от Вики ушёл, когда ей восемь было. Я ей столько недодал. Могу я хоть сейчас по-отцовски поступить?
Эта его вина всегда лежала у него близко, только тронь. Я и не трогала никогда.
— Можешь. А Диме ты тогда кто?
— Света, не передёргивай. Дима взрослый человек, у него отец есть.
— Отец, который последний раз звонил ему на совершеннолетие.
— Это уже не ко мне. Твои — Сазоновы, у них своя родня. А у меня своя.
Если бы он кричал, я бы поняла: сгоряча, потом отойдёт. Но он не кричал. Он рассуждал, спокойно и обстоятельно, как человек, который давно всё обдумал.
— И вот ещё что, — Гена потёр лоб. — Мне Вике кухню собирать, там гарнитур ещё мамин, дверцы на честном слове держатся. Оплачивать Егору репетиторов я пока не смогу. Ты сама пока, ладно? По-честному. У тебя свои, у меня своя.
— Пока — это до какого времени?
— До лета.
Егор сдаёт профильную математику и физику в июне. «До лета» означало ровно до того дня, когда репетиторы станут не нужны.
Я не стала отвечать. Ушла в ванную и долго стояла под душем, потому что только там в нашей трёшке можно подумать так, чтобы никто не спросил, что у тебя с лицом.
Мы с Геной поженились, когда Диме было тринадцать, а Егору восемь. Вика перебралась к нам через год, в шестнадцать: её мать вышла замуж и уехала в Сургут, а Вика ехать наотрез отказалась. Пришла с одной спортивной сумкой и неделю ни с кем не разговаривала. На следующий год я сидела с ней над историей до часу ночи перед ЕГЭ, платила половину за её обучение на платном отделении, искала ей по всему Ярославлю выпускное платье, потому что «в магазинах все одинаковые». Мне в голову не приходило считать, чья она.
***
Утром Егор вышел к завтраку, сел и вежливо сказал:
— Геннадий Петрович, передайте хлеб, пожалуйста.
Гена так и застыл с ножом над маслёнкой.
— Ты чего? Вчера ещё батей был.
— Так вчера я не знал, что я Сазонов. Стенка-то тонкая, Геннадий Петрович. Нам, Сазоновым, теперь по имени-отчеству положено.
— Свет, это ты его научила?
— Я спала, Гена. Это ты его научил. Вчера вечером, на кухне, громко.
Гена ушёл на работу, не допив кофе. Егор доел бутерброд, подмигнул мне и пошёл в школу. Подмигнул весело, а уши у него горели. Он с детства краснеет ушами, когда обидно и не хочет, чтобы видели.
Дима позвонил в среду, в самый наплыв. Я управляю пунктом выдачи маркетплейса на Ленинградском проспекте, и к вечеру среды очередь у нас стоит до самых дверей.
— Мам, Вика звонила.
— Подожди, Дим. Девушка, код скажите. Четыре коробки, проверяйте при мне. Всё, говори.
— В бабушкиной ванной старая плитка отошла, там, где стиралка стояла. И ламинат в коридоре вздулся, соседи сверху весной заливали. Просит сделать. По-родственному, на выходных. Говорит, дядя Гена сказал, что у меня всё равно заказов нет.
— Это правда?
— Мам, у меня два объекта, я до ночи на них.
— Тогда назови ей цену.
— Ну мам. Это ж Вика. Неудобно.
— Димочка. Тебе в воскресенье при беременной жене объяснили, что в этой квартире ты никто. Жить там нельзя, потому что не родной. А плитку класть почему-то можно, потому что свой. Пусть уж они выберут, кто ты им. Назови по прайсу, как обычному заказчику.
Дима помолчал, слышно было, как он прикидывает в уме.
— Шестьдесят тысяч выходит. Без материала.
— Вот и скажи. И скидку не делай, а то обидится, что не как всем.
Вечером Гена вошёл в квартиру прямо в ботинках.
— Что ты сыну сказала? Он с Вики шестьдесят тысяч просит. С сестры!
— Сестра, Гена, это по крови. Ты сам в воскресенье объяснял, я запомнила.
— Это совсем другое.
— Чем же?
— Мелочно это, Света. Брать деньги с родни.
— А беременную девочку от бабушкиной квартиры отправить обратно на съёмную — это крупно?
— Никто никого не отправлял!
— Конечно. Их просто не пустили.
Гена постоял в коридоре, потом разулся, поставил ботинки на полку и сказал уже тише:
— Вика плачет.
— Пусть найдёт другого мастера, Ген. На сайтах их полно. Только там тоже за деньги, ты её предупреди.
***
Раньше всё, что Вика заказывала, я привозила ей сама. Она ставила доставку на мой пункт, а я вечером завозила коробки ей по дороге, оформляла возвраты, ругалась с поддержкой, если пришло не то. В пятницу от неё пришло сообщение в мессенджере: «Тёть Свет, там на меня пять заказов и два платья вернуть, завезёте?»
Я ответила: «Пункт работает до девяти. Для возврата нужен товар с бирками и код из приложения».
Она пришла в половине девятого. Отстояла очередь, минут двадцать, с пакетом в руках. Подошла к стойке и зашептала:
— Тёть Свет, вы чего? Вы ж всегда завозили.
— Всегда я была тебе тётей Светой. А сейчас я сотрудник пункта выдачи. Назови код.
— Это из-за квартиры, да?
— Код, Вика. За тобой люди.
Она продиктовала. Я выдала пять коробок и приняла возврат. Вика собрала коробки, но не ушла. Постояла и сказала тихо, уже без всякого напора:
— Вы думаете, я сама так придумала? Мама звонила из Сургута. Сказала: занимай сейчас, пока Сазоновы не въехали. Въедут с ребёнком, потом не выгонишь, отец у тебя мягкий, ещё и пропишет.
— А ты сама как думаешь?
— Я не знаю. Мама говорит, вы всю жизнь папу под себя подстраивали.
Ира, Генина первая жена, звонила дочери в лучшем случае на день рождения. А тут, выходит, нашла время объяснить ей, кто кого под себя подстраивал.
— Викуль. Я тебе выпускное платье по всему городу искала. Под кого я тогда подстраивалась?
Вика ничего не сказала. Забрала коробки и ушла, сзади уже покашливали.
Через неделю Гена завёл разговор так, будто ничего не было.
— Свет, у мамы юбилей двадцать второго. Семьдесят пять. Ты как обычно: кафе, гостей обзвонить, маму с Галей из Ростова встретить. Мама уже спрашивала, какой будет торт.
— Ген, давай в этот раз Вика.
— В смысле Вика?
— Юбилей ромашовский. Внучка родная, по крови. Вот пусть и организует. А я приду гостем. С подарком от себя и от своих Сазоновых.
— Да она в жизни ничего такого не делала.
— Я, когда за тебя выходила, тоже не делала. Научилась. А Вике двадцать четыре, самое время.
Гена открыл рот и закрыл. Видимо, вспомнил, что сам просил по-честному.
Вика позвонила на следующий же день.
— Тёть Свет, а бабушка какой торт любит?
— Спроси у бабушки, Викуль. Ты ж родная.
Через два дня опять:
— Тёть Свет, а бабушку с тётей Галей где встречать, на вокзале или на автовокзале?
— У бабушки спроси. Она знает, на чём они поедут.
За две недели Вика позвонила мне семь раз. Я каждый раз отвечала ласково и одно и то же. Подсказать хотелось ужасно, особенно когда она спросила, можно ли бабушке рыбу. Но я держалась.
***
Юбилей Вика назначила в суши-баре в «Ауре». Там отдельный зал и скидка по карте, объяснила она отцу. Отец кивнул. Сам он сырую рыбу в жизни не ел, но, видимо, тоже учился новым правилам.
Валентина Ивановна с тётей Галей приехали из Ростова на электричке. Свекровь в нарядной блузке, с укладкой, Галя в пиджаке и с сумкой, в которую поместилась бы ещё одна Галя.

Свекровь повертела в руках палочки.
— Гена, это что, этим есть?
— Мам, там вилки есть, попроси.
Принесли сеты. Валентина Ивановна подцепила вилкой ролл и долго его разглядывала.
— Рыба-то сырая.
— Бабуль, это филадельфия, это вкусно.
— Вика, я сырое не ела, даже когда голодно было. На старости лет-то зачем?
Тётя Галя подозвала официанта и попросила горячего, супчику. Принесли мисо. Галя попробовала, подумала и сказала честно:
— Сынок, а мяса у вас совсем нету? Ну хоть курицы.
Ей принесли курицу терияки, и Галя её одобрила.
Тут Валентина Ивановна заметила меня. Я сидела с краю, рядом с Настей, далеко от неё. Все эти годы на её днях рождения я сидела по правую руку, подкладывала и следила, чтоб у неё было всё.
— Света, ты чего там? Иди ко мне.
— Мне тут хорошо, Валентина Ивановна. Сегодня Вика хозяйка.
Свекровь перевела взгляд на сына и ничего не сказала.
Гена с Викой подарили умную колонку.
— Бабуль, ей скажешь «включи музыку», она и включит. Или спросишь, который час.
— Мне Галя музыку включит. Она, кстати, поёт лучше этой коробки. Спасибо, детки.
Потом встал Егор, одёрнул рубашку и сказал на весь отдельный зал:
— Бабуль, это от Сазоновых. Нам тут объяснили, что мы теперь отдельная родня, поэтому и поздравляем отдельно. Кресло-качалка. Дима сам сделал, у друга в мастерской. Оно в Диминой машине, потом перегрузим вам.
Я его не подговаривала, честное слово. Но и останавливать не стала.
— Что за отдельная родня? — свекровь повернулась к сыну. — Гена, о чём он?
— Мам, да шутит он.
— Не похоже, что шутит. Димочка, вы с Настей там обжились? Я Гене ещё в сентябре сказала: пусть ребёнок в своём углу родится, а Вика пока у Паши поживёт, не на улице же.
Дима посмотрел на Гену. Гена смотрел в тарелку с роллами.
— Мы не въезжали, бабуль. Туда Вика заезжает.
В зале стало так тихо, что слышно было, как за стенкой на кухне стучат ножом.
— Гена, — сказала Валентина Ивановна негромко.
— Мам, давай не здесь.
— А где? Я теперь к вам выбираюсь редко. Ты мне в сентябре что ответил? «Конечно, мам». Мне семьдесят пять, а не сто, я всё помню.
— Мам, Вика родная внучка. А Дима всё-таки не наш.
— А Дима мне трубы в ванной менял, пока ты у Семёныча на даче шашлыки жарил. Он мне с тринадцати лет «бабушка» говорит. Я ему что, по объявлению бабушка?
— Бабуль, ну по документам квартира папина, — тихо сказала Вика.
Тут тётя Галя отложила вилку. Она тридцать лет проработала секретарём судебного заседания в районном суде и про законы говорила так же спокойно, как про рассаду.
— По документам, Валя, всё чисто. Договор дарения заключён и зарегистрирован, квартира Генина. Отменить дарение можно только через суд и только по статье 578 Гражданского кодекса: если одаряемый покушался на твою жизнь или жизнь твоих близких либо умышленно причинил тебе телесные повреждения. Обида и недовольство в этот список не входят. Гена, ты на мать руку поднимал?
— Тётя Галя, ты что.
— Вот видишь. Значит, закон тут бессилен, остаётся только совесть.
— Именно, Гена, — свекровь смотрела на сына, не отрываясь. — Совесть.
Паша, который весь вечер молча ел роллы и единственный был ими доволен, вдруг сказал:
— Вик, я ж тебе сто раз говорил. У мамы дом, у нас на втором этаже своя комната. Зачем нам эта хрущёвка, ещё и с плиткой отвалившейся.
— Паша, мама сказала, надо занять, пока не поздно.
— Чья мама? — спросил Гена.
Вика не сразу ответила.
— Моя. А кто мне ещё что скажет, пап? Ты ж всегда молчишь.
Гена повернулся ко мне.
— Свет, ну хоть ты скажи что-нибудь.
— А что мне говорить, Гена? Я тут с краю, гостем. Ты же сам объяснил, где чья родня. Я и села куда положено.
— Света, иди сюда, кому говорю, — повторила Валентина Ивановна.
— Спасибо, Валентина Ивановна. Я посижу. Пусть Гена сначала разберётся, кто у него свои.
Свекровь вздохнула и повернулась к внучке:
— Торт-то хоть какой, Вика?
— Медовик.
— Ну хоть торт человеческий.
***
Гена вернулся за полночь: отвозил маму с Галей в Ростов вместе с креслом. Сел на кухне, верхний свет включать не стал.
— Я Вике сказал. Дима с Настей въезжают. Пока ребёнок маленький, а там посмотрим. Вика поживёт у Пашиных.
— А она что?
— Плакала. Потом Паша её увёз. Паша, кстати, человек основательный, я его раньше всерьёз не принимал.
— А Ира?
— Звонила. Кричала, что я у тебя под каблуком. Я трубку положил. Раньше я так не умел.
Он помолчал немного.
— Репетитору я перевёл, за два месяца вперёд. И Диме на плитку материал куплю. Он сказал, сам переложит, раз ему там жить.
— Ген, мне эта квартира не нужна была. Ни мне, ни Димке. Снимал бы дальше, справился бы. Мне нужно было, чтобы ты моих при всех чужими не называл.
— Понял я.
— Не мне говори.
Он посидел ещё, потом встал и пошёл по коридору к Егоровой комнате. Постучал в дверь. Раньше он к Егору никогда не стучал, заходил как к себе.
— Войдите, Геннадий Петрович.
Мне с кухни было слышно всё. Стенка-то тонкая.
— Егор, хватит уже. Был я неправ. Слушай, в субботу резину на зимнюю менять, одному мне не управиться. Поможешь?
— А Вика?
— Вика баллонный ключ от домкрата не отличит.
Егор долго молчал.
— Ладно. Только «батя» обратно не сразу. Это после колёс посмотрим.
— Договорились.
— И ещё, Геннадий Петрович. Занятие по математике у меня во вторник. Вы же репетитору перевели?
— Ещё в понедельник.
— Тогда «батя» после первого колеса.


















