— С вас две тысячи четыреста рублей.
Кассир посмотрела на меня поверх очков. В этом взгляде читалось всё: и моя скромная куртка, и пенсионное удостоверение в руке, и немой вопрос — «мать, ты уверена?».
Я кивнула и приложила карту.
Цена праздника
Для моей пенсии в двадцать одну тысячу это не просто дорого. Это дыра в бюджете на полмесяца. Но на прилавке лежал такой кусок форели — плотный, с мраморными прожилками, настоящий, что я не устояла.
Сын не приезжал три месяца. Работа, ипотека, вечная гонка. А тут позвонил сам: «Мам, будем в субботу. С Леной».
Я летела домой, не чувствуя сумок. Достала парадную скатерть, ту самую, с мережкой, которую берегу. Натерла бокалы. Рыбу засолила сама: с лимончиком, укропом и капелькой пятизвездочного для аромата. Как Пашка любит.
Вы же знаете это чувство? Когда ждешь детей, хочется не просто накормить. Хочется отогреть. Чтобы они зашли с холодной улицы, вдохнули запах дома и плечи у них расслабились.
Запах медучреждения
Звонок в дверь. Сердце подпрыгнуло.
— Привет, мам! — Пашка, мой медвежонок, уже разувается, шумит, заполняет собой узкую прихожую.
А следом заходит Лена. Тоненькая, в бежевом пальто, губы поджаты в ниточку. Она не успела переступить порог, как достала из сумки флакончик.
Пшик-пшик.
Резкий запах антисептика ударил в нос, мгновенно перебив аромат запеченной курицы. Она щедро облила ладони, растерла жидкость до скрипа, потом брызнула на ручку двери, за которую только что бралась.
— Здравствуйте, Мария Сергеевна, — сказала она, не разжимая губ, и подула на мокрые руки.
— Сейчас сезон простуд, вирусов тьма. Вы бы тоже обработали.
— Да я вроде дома сижу, руки с мылом мою, — я растерянно вытерла ладони о передник.
— Мыло не убивает девяносто девять процентов бактерий. Это доказанный факт.
Она спрятала флакон. Тон был такой, словно она отчитывала нерадивую ученицу.
Я промолчала. Чистота — залог здоровья, кто спорит. У молодежи свои привычки, свои страхи. Я свекровь мудрая, лезть не буду. Главное — стол накрыт, семья в сборе.
Тест
Мы прошли в комнату. Стол выглядел как картинка из журнала. В центре сияло блюдо с красной рыбой, украшенное веточками петрушки. Картошка исходила паром, в вазочке блестели маринованные грибочки.
Пашка сразу потянулся к тарелке:
— О, мам, царский ужин! Сто лет домашней рыбы не ел.
Лена за стол не спешила. Она села, оглядела сервировку так, словно искала плесень, и медленно потянула молнию на сумке.
Вжик.
Звук разрываемой упаковки влажных салфеток прозвучал в тишине неожиданно громко. Запахло чем-то химическим, резким.
Я замерла с салатником в руках.
Она достала салфетку и начала пошагово, с нажимом, протирать мою вилку. Ту самую, мельхиоровую, которую я чистила содой и мыла кипятком час назад.
Протерла каждый зубчик. Протерла ручку. Отложила серую от антисептика салфетку в сторону — прямо на мою накрахмаленную скатерть.
Взялась за следующую. Теперь настал черед тарелки.
— Леночка, — тихо сказала я. Голос предательски дрогнул.
— Посуда чистая. Я всё перемыла перед вашим приходом.
Она даже не подняла глаз. Продолжала тереть край тарелки, морща нос, будто оттирала вековую грязь.
— Мария Сергеевна, без обид. У пожилых людей зрение часто падает. Бывает, жир остается или ворсинки от кухонного полотенца. А там микрофлора размножается за секунды. Я просто берегу здоровье ваше и Паши.
Паша уже набивал рот картошкой и делал вид, что его очень интересует узор на обоях. Он привык. А у меня внутри начало печь.
«Вы это руками трогали?»
Она закончила дезинфекцию. Перед ней выросла горка использованных салфеток. Мой праздничный стол теперь пах не уютом, а процедурным кабинетом районной поликлиники.
— Ну, давайте пробовать, — я через силу улыбнулась и подвинула к ней блюдо с форелью.
— Свежайшая, сама солила.
Лена не шелохнулась. Она наклонилась к тарелке, принюхалась, как ищейка. Потом взяла (протертой!) вилкой один ломтик, подняла его на свет, разглядывая волокна.
— А вы когда резали, нож кипятком обдавали? — спросила она буднично.
— Что? — я опешила, чуть не выронив ложку.
— Ну, нож. И доску разделочную. На деревянных досках, знаете, сколько всего живет? В порах дерева бактерии годами сидят. И ведь, рыба сырая, термически не обработана.
В комнате повисла тяжелая тишина. Только холодильник на кухне гудел, словно трансформатор. Паша перестал жевать.
— Лена, ешь, вкусно же, — буркнул он, не поднимая глаз.
— Паш, не дави на меня. — Она брезгливо положила кусочек рыбы обратно на общее блюдо. Отодвинула свою тарелку подальше, словно там лежал не деликатес за полпенсии, а грязь.
— Я просто спросила. Мария Сергеевна, вы же без перчаток готовили?
— Руками, — сказала я. Честно.
— Ну вот. А под ногтями, даже если мыть щеткой, остается эпителий. Я, пожалуй, воздержусь от рыбы. И от салата тоже. Там зелень наверняка просто под краном сполоснута, без вымачивания в спецрастворе.
Она достала очередную пачку салфеток и начала протирать скатерть перед собой, освобождая «зону безопасности».
— А что же ты будешь есть, деточка? — спросила я. Голос мой стал ровным и холодным, как та самая рыба.
— Чай попью. Если кипяток первый. Из своей кружки, я с собой взяла. Не переживайте, я не голодная. Просто брезгую немного, когда не уверена в санитарных нормах. Вы же не станция санобработки.
Точка поворота
Я посмотрела на неё.
На её ухоженные руки, которые брезгливо отодвигали мою тарелку. На горку грязных салфеток на белой скатерти.
Посмотрела на Пашку. Взрослый мужик, а сидит, вжав голову в плечи, боясь слово сказать поперек.
Вспомнила, как стояла у прилавка. Как выбирала эту рыбу, прикидывая, на чем сэкономить в следующем месяце. Как старалась, представляя их радостные лица.
И что-то в мозгах переключилось. Громко так, отчетливо. Словно лопнула струна, на которой держалось моё терпение.
Я молча встала.
— Мария Сергеевна, вы куда? Обиделись? — донеслось мне в спину удивленное.
— Ну что за детский сад, я же про гигиену!
Я не ответила. Подошла к её месту. Решительно взяла её тарелку, приборы и бокал.
— Эй, вы чего? — Лена отшатнулась.
— Убираю источники опасности, — сказала я. Спокойно, без крика.
— Раз мой дом для тебя зона биологической угрозы, я не имею права рисковать твоим драгоценным здоровьем.
Я унесла посуду на кухню. Грохнула её в раковину так, что звякнул металл. Открыла верхний шкафчик, где у меня хранился «НЗ» на случай дачи или похода.
Достала то, что нужно. И вернулась в комнату.
Лена сидела с открытым ртом.
Гарантия качества
— Вот. Приятного аппетита.
Я с глухим стуком поставила перед ней банку шпрот. Прямо в жести, не открывая. Рядом легла упаковка «Бородинского» хлеба — та самая, заводская, с цветной пластиковой клипсой.
— Это что? — Лена похлопала накрашенными ресницами, переводя взгляд с банки на меня.
— Это — абсолютная стерильность.
Я говорила спокойно, без улыбки.
— Консервы проходят термическую обработку при ста двадцати градусах. Внутри вакуум. Ни одна бактерия не выживет. А главное — туда не прикасалась рука человека. Всё делает бездушный автомат.
Я полезла в карман фартука и выудила одноразовую пластиковую вилку в шуршащем прозрачном пакетике — остались с летнего пикника на даче.
— Вот прибор. Герметично запакован. Я его не мыла, не вытирала, даже не дышала на него. Можешь быть спокойна.
Пашка поперхнулся картошкой. Он смотрел на жену, потом на банку шпрот, сиротливо стоящую посреди парадной скатерти, и его лицо начало медленно багроветь. То ли от смеха, то ли от стыда.
— Мария Сергеевна, ну зачем вы так… — Лена скривилась, но голос её стал тоньше, неувереннее.
— Я же не говорила, что у вас грязно. Я просто сказала про меры предосторожности. Зачем устраивать цирк?
— Это не цирк, Лена. Это уважение к гостю.
Я села на свое место и неспешно расправила салфетку на коленях.
— Ты сказала, что боишься есть мою еду, потому что я старая и плохо вижу пятна. Ты сказала, что брезгуешь моим ножом и моей доской. Я тебя услышала. Я не хочу, чтобы ты сидела и мучилась, высматривая микробы в каждой тарелке. Ешь заводское. Там есть гарантия качества и штамп технического контроля.
Я взяла свой бокал и посмотрела на сына:
— Ну что, Паш? За встречу?
Сын виновато глянул на жену. Но запах свежего укропа и тающей во рту рыбы оказался сильнее супружеской солидарности.
— Да, мам. Спасибо. Рыба огонь, правда.
Одиночество «чистюли»
Мы ели. Паша накладывал себе добавку, макал хлеб в маслянистый сок салата, жмурился от удовольствия. Я видела, как он расслабляется, как уходит напряжение рабочей недели. Это была еда, приготовленная с любовью, — и он это чувствовал каждой клеточкой.
А Лена сидела.
Она не притронулась к шпротам. Сначала демонстративно отвернулась к окну, изучая тюль. Потом, когда запахи за столом стали совсем невыносимыми, она все-таки взяла упаковку с хлебом.
Щелк.
Клипса отскочила. Она достала один кусочек, осторожно, двумя пальчиками, и начала жевать его всухомятку.
Ее «безопасная зона» оказалась пустыней.
Наверное, я должна была почувствовать злорадство. Но его не было. Было странное, звенящее чувство. Словно я протерла очки, которые давно запотели и мешали видеть суть.
— Мам, а положи мне с собой немного, а? — попросил Паша, когда ужин подходил к концу.
— Я завтра на работу возьму.
— Конечно, сынок. Сейчас контейнер достану.
— Только помойте его с содой!
Это вырвалось у Лены автоматически. Как рефлекс. Как лай у собаки на проезжающую машину.
Я замерла в дверях кухни. Обернулась. Посмотрела ей прямо в глаза — спокойно, даже с сочувствием.
— Леночка, — сказала я мягко.
— В этом доме правила гигиены устанавливает хозяйка. Если тебе не подходит мой стандарт чистоты — ты всегда можешь прийти со своим лотком. Или не приходить вовсе. Но протирать за мной посуду я больше не позволю. Со своим уставом и своим чистящим средством в чужой дом не ходят.
Она вспыхнула, открыла рот, чтобы возразить, но наткнулась на тяжелый взгляд мужа. Паша молчал. Но в этом молчании скопилась такая усталость от её бесконечных «пшиков» и салфеток, что она осеклась.
Послевкусие
Они уехали через час.
Паша увозил полный пакет домашней еды, обнимал меня крепко, шепнул на ухо:
— Мам, прости. Она перегибает, я знаю. Поговорю.
Лена сухо кивнула и даже попыталась обуться, не касаясь коврика.
Я закрыла за ними дверь. Щелкнул замок.
Вернулась в комнату. На столе, среди остатков былого пиршества, грязных тарелок и скомканных салфеток, стояла нетронутая банка шпрот. Железный памятник стерильности.
Я убрала её в шкаф. Пусть стоит. Пригодится, если они снова приедут.
Я перемыла посуду. Свою любимую, с золотой каемкой. Вытерла насухо тем самым полотенцем. Посмотрела на свое отражение.
Женщина пятьдесят с хвостиком. Не санитарная инспекция, не клининговая служба, не «источник биологической угрозы».
Просто мама. И хозяйка.
И знаете, мне стало так легко. Будто вместе с мусором я вынесла из дома что-то тяжелое, липкое и чужое, что давило на плечи весь вечер.
А вы бы как поступили? Стерпели бы ради мира в семье, пока гостья дезинфицирует вашу заботу, или тоже выдали бы сухпаёк? Ведь уважение — это блюдо, которое подают… нет, не холодным. Его подают взаимно.
