— Ты бездетная, и детей у тебя не будет! А мой сын — ЗОЛОТОЙ! — прошипела Валентина Ивановна так, будто в коридоре не чужая квартира, а её личный штаб.
— Да вы с порога уже как в суде, — Мария не повысила голос, но слова у неё были холодные и ровные, как кафель в подъезде. — Золотой ваш сейчас где? В кармане у вас или у меня в банковском приложении?
Валентина Ивановна моргнула, будто её ударили по переносице не словом, а фактом. Потом вытянула шею и посмотрела через Машино плечо — внутрь квартиры, как хозяйка, которая решила проверить, чем её обидели.
— Я пришла к семье, — сказала она с такой уверенностью, будто семья принадлежала ей по праву рождения. — А ты… ты, выходит, совсем распоясалась.
— Это вы распоясались, — спокойно ответила Маша. — И давно. Просто раньше я делала вид, что у меня крепкие нервы и слабая память.
Вот же умеют: приходят, оскорбляют — и ещё требуют уважения. Маша стояла в дверях, держась рукой за косяк. Ей хотелось захлопнуть дверь. Но если захлопнуть сейчас — будет продолжение: звонки, истерики, цирк на весь подъезд. А если поговорить — тоже будет цирк, только с репликами громче и ядовитее.
— Ты мне рот не затыкай, — Валентина Ивановна вскинула подбородок. — Я мать.
— А я — человек, у которого списали пятьдесят тысяч без согласия, — Маша чуть подняла телефон. Экран светился открытым приложением. — И знаете что? Я не в настроении слушать ваши проклятия.
— Не драматизируй, — прорезался знакомый голос за спиной свекрови. Алексей стоял на лестничной клетке, небритый, в куртке, которая когда-то была «на выход», а теперь стала «на всё». Глаза у него были виноватые и одновременно упрямые — фирменный набор человека, который хочет, чтобы его пожалели, но уступать не собирается. — Маш, это для мамы.
— Для мамы? — Маша коротко усмехнулась. — Лёша, у меня для тебя новость: мои деньги — это не семейный общак твоей мамы.
Валентина Ивановна сделала шаг вперёд, и Маша почти физически почувствовала её давление — как будто в дверной проём заползло что-то большое, неуклюжее и очень уверенное в своей правоте.
— Он хотел как лучше, — сказала свекровь. — Ты его довела. Ты из него мужика не сделала. Ты только командуешь.
— Я командую? — Маша повернулась к Алексею. — Ты вообще помнишь, как ты эту сумму снял? Или у тебя память включается только на слово «мама»?
Алексей кашлянул, посмотрел в сторону. Маша поймала себя на желании рассмеяться — не весело, а зло: взрослый мужик, а играет в молчанку, как школьник, которого поймали на списывании.
Ладно. Давай вернёмся в начало. В тот самый день.
Четвёртого октября Маша пришла домой позже обычного. Лифт, как назло, встал между этажами — она поднималась пешком, слушая, как на площадке где-то сверху лает маленькая истеричная собака, а у соседей снизу шумит телевизор.
На кухне Алексей сидел, ковыряя ложкой кашу. Каша была из тех, что «быстро и полезно», но вкус у неё, как у картонной упаковки. Алексей выглядел довольным и немного важным — это у него было всегда, когда он принимал решение «как глава семьи».
— Маш, ты чего такая? — спросил он, не отрываясь от тарелки. — Устала?
Она молча сняла куртку, достала телефон, привычно открыла банковское приложение — проверить, пришли ли деньги по проекту. И увидела списание.
Пятьдесят тысяч.
Маша сначала не поняла. Даже моргнула, как будто цифры были нарисованы. Потом прочитала назначение платежа, и внутри что-то щёлкнуло.
— Ты что, совсем охренел?! — голос у неё дрогнул, но не сорвался. — Это что было?
Алексей поднял глаза, пожал плечами — жест спокойный, бытовой, как «вода в чайнике закончилась».
— Маш, не начинай. Я маме подарок купил.
— Пятьдесят тысяч — подарок? — Маша ткнула пальцем в экран. — Ты мне сейчас расскажешь, что это была открытка? С ленточкой?
— У неё сломался старый, — он сказал это с тем особым тоном, которым оправдывают всё на свете: от опоздания до измены. — Ну нельзя же так. Она одна.
— А я кто? — Маша подошла ближе. — Я тут кто в этом цирке? Спонсор? Банк? Благотворительный фонд?
Алексей недовольно поморщился:
— Ты же понимаешь… мама — это мама. Я обязан.
— Обязан? — Маша резко выдохнула. — Ты обязан — работу найти. Ты три месяца «ищешь». Ты так ищешь, что диван уже знает твой режим лучше меня.
— Я рассылаю резюме, — огрызнулся он.
— Да. Между роликами и скидками. Очень продуктивно, Лёша.
На секунду в кухне повисла тишина — густая, неприятная. Из-под батареи шмыгнула мышь (в их доме это иногда случалось, особенно если кто-то из соседей устраивал склад круп на балконе). Алексей дёрнулся. Маша даже не пошевелилась.
— Видишь? — сказала она устало. — Даже мышь пришла посмотреть, кто у нас тут главный добытчик.
— Маш, прекрати! — Алексей поставил ложку. — Ты себя ведёшь…
— Как? — перебила она. — Как человек, у которого украли деньги?
Он замолчал. И в этом молчании было всё: и признание, и обида, и то самое «а что такого».
— Верни карту, — сказала Маша.
— Она у тебя.
— Другую. Которую ты из сумки вытащил. Давай.
Алексей замялся, потом достал пластик из кармана и протянул. Как будто сдавал вещдок.
Маша взяла карту и вдруг ясно поняла: всё. Не «подумаю», не «может быть». Всё.
Ночью они спали в разных комнатах. Алексей ворочался на диване, пружины ныли, как старый лифт. Маша лежала и смотрела в темноту, чувствуя, как в груди расползается не страх, а холодная собранность.
Утром она пошла в банк, перевыпустила карты. Потом — в магазин за новыми замками. Вернулась, поставила пакеты, вдохнула и поймала себя на странной мысли: воздух будто стал легче.
Телефон зазвонил — «Валентина Ивановна».
Маша посмотрела на экран и нажала «отбой».
На третий день свекровь пришла сама.
Сначала был тихий дёрг ручки. Потом — короткий настойчивый звонок. Потом голос:
— Машенька, открывай. Я знаю, что ты дома!
«Машенька» звучало у Валентины Ивановны как команда: так говорят не из нежности, а чтобы напомнить, кто тут старший.
Маша подошла к двери, но не открыла.
— Валентина Ивановна, идите домой.
— Домой? — свекровь хмыкнула. — Ты что несёшь? Это и есть дом. Семья.
— Семья — это когда не воруют у друг друга, — спокойно ответила Маша.
За дверью стало шумнее: шорох сумки, тяжёлое дыхание.
— Ты выгнала моего сына! — голос свекрови взлетел, как сирена. — Ты не имеешь права! Он муж! Он тебя взял!
Маша улыбнулась — зло, коротко.
— Он меня не взял. Мы расписались. А квартиру купила я. Так что давайте без сказок.
— Ты его испортила! — Валентина Ивановна стукнула кулаком. — Он у меня был золотой, а с тобой стал… стал…
— Стал человеком, который покупает вам вещи за мой счёт, — закончила Маша. — Очень трогательная метаморфоза.
Валентина Ивановна замолчала. Потом произнесла медленно, с наслаждением:
— Ты бездетная, и детей у тебя не будет.
У Маши внутри что-то дрогнуло. Не потому что она верила. А потому что такие фразы — это как плевок в лицо: унижающий не смыслом, а намерением.
— Вы закончили? — тихо спросила Маша. — Потому что дальше будет полиция.
Свекровь фыркнула и ушла. Но Маша знала: это не конец. Это разогрев.
Через час позвонила Зоя Николаевна, соседка из квартиры напротив — женщина лет пятидесяти, в халате с ромашками, вечно с сигаретой на балконе и с талантом появляться ровно в момент чужого скандала.
— Маш, ты чего молчишь? — хрипло спросила Зоя. — Она тут на площадке такое устроила, что у меня телевизор краснел.
— Я пыталась по-хорошему, — устало сказала Маша.
— По-хорошему с такими? — Зоя хохотнула. — Да ты что. Она ж тебя продавит, если почует слабину. Ты ей скажи: ещё раз — участковый. Поняла?
Маша вдруг почувствовала благодарность. К чужому человеку, который не лезет «мирить», а называет вещи своими именами.
Алексей объявился на следующий день. Пришёл вечером, когда Маша уже сняла туфли, поставила чайник и открыла ноутбук — дописывать отчёт.
Звонок был короткий, осторожный.
— Маш, открой. Поговорим.
Она подошла к двери.
— Говори здесь.
— Ты что, боишься? — попытался пошутить он. Плохая шутка, как его каша: без вкуса.
— Я не боюсь. Я не хочу.
— Я всё исправлю, — сказал он быстро, как будто заучил. — Я работу нашёл, завтра собеседование. Мамка… ну, мамка переживает.
— Меня твоя мамка не интересует, — Маша опёрлась лбом о прохладную дверь и вдруг поняла, как она устала от этих разговоров. — Лёша, ты слышишь? Мне не надо, чтобы ты «исправлял». Мне надо было, чтобы ты не лез ко мне в кошелёк.
— Я же для семьи! — вспыхнул он.
— Для мамы, — поправила Маша. — Семья у тебя начинается там, где она командует.
Он помолчал. Потом тихо, с нажимом:
— Ты пожалеешь.
Маша улыбнулась, но не вслух.
— Удачи на собеседовании, — сказала она. — И не забудь: взрослые люди платят сами.
Она отошла от двери. Алексей ещё постоял, потом ушёл. Но через пару дней в почтовом ящике появился конверт — без обратного адреса. Внутри были распечатанные фотографии: свадьба, Новый год, дача. На обороте коряво: «Разрушать семью — грех».
Маша села прямо на ступеньки у ящиков. Подъезд пах сырым бетоном и чужими котлетами. Она смотрела на снимки и думала: вот до чего дошли. Давят моралью, как гвоздями.
Дома она разорвала фотографии и выбросила. Не потому что не жалко. А потому что жалко себя — ту, которая терпела и называла это «компромиссом».
В тот вечер дождь был мелкий, липкий. Маша шла от метро, обувь чавкала, куртка промокла по швам. Она мечтала о душе и тишине. Но подъезд встретил её странным ощущением — как будто воздух на площадке густой.
У её двери стояли двое: Алексей и Валентина Ивановна. Как караул.
— О, явилась, — протянула свекровь, и в голосе у неё было торжество. — Мы ждём.
— Ждите дальше, — спокойно сказала Маша, доставая ключи. — У меня времени нет на ваши спектакли.
Валентина Ивановна шагнула ближе, перекрывая проход.
— Ты думаешь, мы отстанем? Ты моего сына выставила! Ты его унизила!
— Он сам себя унизил, когда полез ко мне в сумку, — Маша подняла взгляд. — А вы помогли, когда решили, что моя зарплата — это ваше семейное приложение.
Алексей дёрнулся:
— Маш, ну хватит… Дай зайти. Просто поговорить.
— Зайти вы не будете, — Маша открыла телефон. — Ещё шаг — и я звоню.
И тут, как по расписанию, щёлкнула дверь напротив: Зоя Николаевна высунулась на площадку, будто её вывели на сцену.
— Ну что, сериал продолжается? — громко сказала Зоя. — Валентина Ивановна, вы опять? Вам самой не надоело?
— Женщина, не лезьте! — взвизгнула свекровь.
— Да я как раз лезу, — спокойно ответила Зоя. — Потому что мне завтра на работу, а не ваши концерты слушать.
Алексей вдруг сделал то, чего Маша от него не ожидала: опустился на колени прямо на плитку.
— Маш… ну пожалуйста. Я всё понял. Я без тебя никто. Вернись… верни меня.
Маша смотрела на него сверху вниз, и внутри у неё не шевельнулось ни жалости, ни нежности. Только ясность: он не о любви просит. Он о комфорте просит.
— Встань, — сказала она. — Ты сейчас не трогаешь мою жалость. Ты трогаешь мою брезгливость.
— Ты слышишь, как она с моим сыном?! — Валентина Ивановна повернулась к соседке. — Вот такая она! Каменная!
— Каменная — это хорошо, — хмыкнула Зоя. — Камень не сдвинешь.
Маша нажала вызов участкового — номер у неё уже был записан после прошлых визитов. Через несколько минут по лестнице поднялся мужчина в форме, усталый, с лицом человека, который видел все вариации «семейного счастья» и давно перестал удивляться.
— Что у вас тут? — спросил он, оглядывая компанию.
— Эти люди мешают мне попасть домой, — сказала Маша чётко. — И устраивают скандалы регулярно.
Алексей поднялся с колен и попытался вернуть себе важность:
— Я муж. У меня права.
Участковый посмотрел на него спокойно:
— Документы на квартиру на вас?
Алексей замялся. Валентина Ивановна вмешалась:
— Да какая разница? Он семья!
— Разница простая, — участковый кивнул на дверь. — Собственник кто?
— Я, — сказала Маша.
— Тогда всё, — участковый повернулся к Алексею. — Не препятствуйте, не давите. Хотите решать — решайте официально. А сейчас разошлись.
Валентина Ивановна побагровела:
— Да вы понимаете, кто она?! Она бездетная! Она…
— Вы бы лучше сына научили жить на свои, — перебил участковый, без злости, почти равнодушно. — Пойдёмте вниз.
Они ушли. Алексей — с опущенной головой. Валентина Ивановна — с видом человека, которого «предали все».
Маша вошла в квартиру, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина внутри была гулкая, но уже не страшная. Телефон коротко вибрировал: сообщение с неизвестного номера — «Ты пожалеешь».
Маша посмотрела на экран, усмехнулась и вслух, в пустую прихожую, сказала:
— Нет. Это вы пожалеете.
Она сняла мокрую куртку, поставила чайник, посмотрела в зеркало. Лицо усталое. А глаза — другие. Не счастливые, нет. Просто трезвые.
И Маша впервые за долгое время почувствовала не «одиночество», а пространство. Свободное место в голове, где раньше бесконечно крутилась одна и та же мысль: лишь бы не разозлить, лишь бы не устроил скандал, лишь бы мама его не пришла.
Теперь она знала: скандал они устроят всё равно. Только не в её жизни.
И это было самым честным началом новой семьи — из одного человека, который наконец-то перестал быть банкоматом.
