Гроза над Рублевкой разыгралась не на шутку. Тяжелые капли лупили в панорамные окна особняка так, будто хотели пробить бронированное стекло. Но внутри, в каминном зале, обстановка была еще более напряженной. Воздух здесь казался густым от запаха дорогих сигар, старой кожи и предвкушения огромных денег.
Нина стояла на коленях у низкого столика, торопливо собирая осколки разбитого бокала. Пять минут назад нервничающая секретарша задела поднос локтем, и красное сухое растеклось багровой лужей по бежевому ковру ручной работы. Хозяин дома, Аркадий Брусов, человек с тяжелым взглядом и репутацией акулы бизнеса, даже не посмотрел на секретаря. Он просто щелкнул пальцами, и Нина, дежурная горничная, выбежала с тряпками и ведром.
— Не обращайте внимания, Шейх Рахим, — голос Брусова сочился медом, но глаза оставались холодными. — Мелкие бытовые неурядицы. Главное — то, что лежит перед вами. «Свиток Пустынных Ветров». Подлинник тринадцатого века. Ваша семья искала его почти столетие.
За столом в глубоком кресле сидел пожилой мужчина. Шейх Рахим аль-Джабир выглядел уставшим. На нем был безупречный серый костюм, а седая борода была аккуратно подстрижена. Он смотрел на пожелтевший пергамент под стеклом с какой-то детской надеждой и трепетом.
— Если это действительно оригинал, — тихо произнес он с легким акцентом, — то цена не имеет значения. Этот документ подтверждает мое происхождение от Халифов. Это честь моего рода, господин Брусов.
Рядом с Брусовым сидела Инга Эдуардовна — главный эксперт аукционного дома. Женщина с хищным носом и укладкой, которая стоила как три зарплаты Нины. Она нервно теребила золотую ручку.
— Ваше Высочество, экспертиза безупречна, — быстро заговорила она. — Углеродный анализ, спектральный анализ чернил… Всё указывает на эпоху Айюбидов. Мы проверили каждую букву.
Нина замерла. Осколок хрусталя впился ей в палец через перчатку, но она не почувствовала никакого удара. Она была совсем близко к столику. Свет от торшера падал прямо на пергамент.
Нина знала этот почерк. Не каллиграфа из тринадцатого века. Нет. Она узнала стиль «подделки».
Её отец, профессор Бестужев, был гением реставрации. Он учил Нину читать вязь раньше, чем она научилась писать прописью по-русски. «Смотри на ритм, дочка, — говорил он, когда еще был жив, до того, как Инга Эдуардовна написала на него ложный донос, чтобы занять его место на кафедре. — Истинный мастер пишет на выдохе, его рука летит. А мошенник всегда боится. Его рука замирает на поворотах».
Нина прищурилась. Третья строка сверху. Буква «вав».
Шейх уже достал чековую книжку. Брусов подался вперед, жадно облизнув губы. Инга победоносно улыбалась.
Если Нина промолчит, она просто закончит мыть полы и уйдет в свою крошечную комнатку в общежитии. Будет жить спокойно. Но если она скажет слово — ей несдобровать. Эти люди не прощают.
Но перед глазами встало лицо отца. Посеревшее, уставшее, когда он вернулся с того самого заседания кафедры, где его назвали вором и выгнали с работы. Его сердце не выдержало несправедливости через две недели.
— Не подписывайте, — голос Нины прозвучал тихо, но в тишине зала он был подобен резкому окрику.
Брусов дернулся, как от неожиданности. Он медленно повернул голову к горничной.
— Что? — прошипел он. — Ты что там сказала?
— Я сказала, не подписывайте, — Нина выпрямилась. В грязном фартуке, с растрепанными волосами, она вдруг ощутила странную уверенность. — Это не тринадцатый век. Это качественная работа, но ей от силы лет пять.
Лицо Брусова налилось свекольной краской.
— А ну пошла отсюда, прислуга! — заорал он, вскакивая с кресла. — Охрана! Вышвырните эту ненормальную! Она пьяна!
Двери распахнулись. Два крепких парня в черных костюмах шагнули внутрь. Инга Эдуардовна визгливо закричала:
— Аркадий Петрович, это возмутительно! Какая-то уборщица смеет открывать рот!
Охранник грубо схватил Нину за плечо. Пальцы крепко сжали руку.
— На выход, быстро, — рыкнул он ей в ухо.
Шейх Рахим сидел неподвижно. Он держал ручку над бумагой, но писать перестал. Его внимательные глаза скользнули по лицу Брусова, потом по перекошенному лицу Инги и остановились на Нине.
И тогда Нина сделала то, что заставило охрану замереть.
Она заговорила на чистейшем классическом арабском — языке Корана и высокой поэзии.
— «Господин, истина не боится проверки, а ложь всегда кричит и зовет стражу. Взгляните на слово «вечность» в пятой строке».
Шейх поднял руку. Жест был коротким и властным. Охранник тут же отпустил Нину и сделал шаг назад.
— Оставь её, — сказал Рахим по-русски, не сводя глаз с девушки. — Подойди, дитя. Откуда ты знаешь язык моих предков?
— Я Нина Бестужева. Дочь профессора Ильи Бестужева.
Услышав фамилию, Инга Эдуардовна выронила папку. Бумаги веером разлетелись по полу. Она побледнела так, что на ней лица не было.
— Бестужев… — Шейх медленно кивнул. — Я помню. «Золотое перо Востока». Я читал некролог. Писали, что он ушел из жизни опозоренным.
— Его оболгали, — твердо сказала Нина, глядя прямо в глаза Инге. — Те самые люди, которые сейчас лгут вам.
— Это клевета! — взвизгнула Инга. — Да она не в своем уме! Она даже вуз не закончила!
— Дайте мне лупу, — спокойно попросила Нина.
Брусов попытался вмешаться:
— Шейх, это цирк! Мы теряем время!
— Я хочу послушать, — отрезал Рахим. Голос его стал ледяным. Он протянул Нине тяжелую лупу в золотой оправе.
Нина подошла к столу. Руки её дрожали, но как только она склонилась над текстом, дрожь прошла. Она занялась привычным делом.
— смотрите сюда, Ваше Высочество. — Она указала пальцем на завиток буквы. — Видите, как написана буква «вав»?
— Вижу.
— В тринадцатом веке в Каире головку этой буквы писали полой, оставляя внутри крошечное белое пятнышко. Это называлось «глаз сокола». А здесь она закрашена полностью. Это стиль «Рика», который изобрели турки. Но это случилось на двести лет позже даты, указанной в документе.
Она перевела дух и добавила:
— И еще… Понюхайте край листа. Не там, где текст, а самый уголок.
Шейх наклонился и глубоко вдохнул.
— Пахнет… чем-то знакомым.
— Это черный чай с добавлением коры дуба, — печально улыбнулась Нина. — Старый рецепт реставраторов для тонирования новой бумаги под старину. Мой папа так делал заплатки на книгах. Но никогда не выдавал их за оригиналы.
В зале стало непривычно тихо. Слышно было только, как тяжелое дыхание Брусова срывается на хрип.
Шейх Рахим медленно выпрямился. Он аккуратно закрыл колпачок своей ручки. Щелчок прозвучал как приговор.
— Господин Брусов, — тихо сказал он. — Вы пытались продать мне рисунок на чайной бумаге за восемьдесят миллионов долларов?
— Это ошибка! — Брусов начал пятиться, его лицо покрылось испариной. — Нас самих обманули поставщики! Инга, скажи ему!
— Я… я… — Инга тряслась, не в силах вымолвить ни слова. Она понимала: скрыть такое мошенничество перед лицом международного скандала не получится.
— Вы не просто пытались украсть мои деньги, — Шейх встал. Его фигура вдруг показалась огромной. — Вы пытались украсть мою историю. В моем мире за такое раньше наказывали со всей суровостью.
Он кивнул своему помощнику:
— Вызывай полицию. И свяжись с послом. Я хочу, чтобы это дело было показательным.
Брусов рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Он понимал: его карьере конец. Шейх Рахим был слишком влиятельной фигурой, чтобы эту историю можно было замять.
Рахим повернулся к Нине. Она стояла, сжимая в руках грязную тряпку, уставшая, но с прямой спиной.
— Нина, — произнес он с глубоким уважением. — Сегодня ты вернула мне не деньги. Ты вернула мне веру в то, что честь еще существует.
— Я просто сделала то, что сделал бы мой отец, — тихо ответила она.
— Твой отец воспитал достойную дочь. Завтра мои юристы займутся делом профессора Бестужева. Я найму лучших адвокатов и экспертов. Мы докажем каждому в этом городе, что он был честнейшим человеком.
Нине стало трудно дышать от волнения. Слезы, которые она сдерживала четыре года, наконец-то прорвались наружу.
— Спасибо… — только и смогла шепнуть она.
— И еще, — Шейх улыбнулся, и морщинки у его глаз собрались в добрую сетку. — Мне в библиотеке в Катаре нужен главный хранитель. Человек, который отличит чай от вековой пыли. Зарплата будет достойной, но работать придется много. Ты готова снять этот фартук?
Нина вытерла слезы тыльной стороной ладони. Она посмотрела на Брусова, который сидел раздавленный, на трясущуюся Ингу, а потом в окно, где дождь начал стихать.
— Я готова, — твердо сказала она.
…
Эпилог.
Прошел год.
В светлом зале Национальной библиотеки Катара было прохладно. Группа студентов ловила каждое слово лектора. Нина, в строгом бежевом костюме, уверенно вела указкой по слайду.
— Обратите внимание на нажим пера, — говорила она. — Каллиграфия — это музыка, застывшая на бумаге. Фальшь в ней слышна сразу, если у вас есть слух и совесть.
После лекции к ней подошел секретарь и передал свежую газету из России. На первой полосе был заголовок: «Громкое дело антикваров: Брусов и его подельница получили реальные сроки». А чуть ниже — статья о реабилитации профессора Бестужева и открытии мемориальной доски на здании университета.
Нина вышла на террасу. Горячий ветер пустыни играл её волосами. Она подняла глаза к ослепительно синему небу.
— Ты всё видишь, папа? — прошептала она. — Твоё имя снова чистое.
И ей показалось, что ветер ласково коснулся её щеки в ответ.
