— Наконец-то выбрались. Я сюда с весны хотела, всё никак.
Кира подставила лицо солнцу и прикрыла глаза. Тёплый ветер трепал волосы, где-то орали дети, пахло скошенной травой и шашлыками с дальних мангалов. Обычный выходной, обычный парк — а она стояла и не могла поверить, что это её жизнь.
— Мама, смотри! Голубь толстый!
Мила присела на корточки перед упитанным сизарём, который даже не думал улетать. Артём рядом хмыкнул:
— Это не голубь, это летающая котлета. Его тут кормят лучше, чем меня дома.
— Ой, бедный ты, несчастный, — Кира толкнула его плечом. — Вчера борщ кто съел? Две тарелки?
— Это был терапевтический борщ. Лечил душевные раны.
Мила подбежала, схватила Артёма за руку, потащила к ларьку с мороженым. Он послушно пошёл, бросив Кире через плечо:
— С тебя деньги, я символический отец.
Кира смотрела, как они стоят в очереди — высокий Артём и маленькая Мила, которая подпрыгивала и тыкала пальцем в картинку с эскимо. Год назад она бы не поверила. Просто не поверила бы, что может быть вот так — легко, тепло, по-настоящему.
Тогда, в клинике, она его даже не заметила сначала. Мало ли мужиков привозят своих матерей на обследования. Но он приезжал снова и снова, и каждый раз останавливался у стойки поболтать. Не клеился, не давил — просто разговаривал. Спрашивал, как прошёл день. Шутил про очереди и врачей. Один раз помог дотащить коробки с бахилами до подсобки.
А потом спросил номер телефона — и Кира почему-то дала.
На третьем свидании она выложила всё. Не потому что хотела, а потому что устала ждать, когда он сам узнает и сбежит. Интернат, детдом до восьми лет, потом приёмная семья, которая вернула её через год. Колледж, съёмные углы, дочь от человека, который испарился, узнав о беременности. Ни родни, ни квартиры, ни перспектив.
Артём слушал молча. Кира ждала — сейчас скажет что-то вежливое и растворится, как все до него.
Он отпил кофе и сказал:
— Мне нужен нормальный человек рядом. Не квартира, не биография. Человек.
Кира тогда не поверила. Точнее — не разрешила себе поверить. Но он остался. И остался. И продолжал оставаться, пока она не привыкла просыпаться рядом с ним.
— Мама! Мне взяли шоколадное!
Мила неслась через газон, размахивая эскимо. Артём шёл следом с двумя стаканчиками.
— Тебе пломбир, — он протянул ей вафельный рожок. — Потому что ты скучная и предсказуемая.
— Я стабильная и надёжная.
— Одно и то же, только грустнее.
Они пошли по аллее, Мила впереди — уже вся в шоколаде, счастливая. Кира откусила мороженое и подумала, что даже это — просто идти рядом, есть пломбир, смотреть на дочь — раньше казалось чем-то недоступным.
С Галиной Викторовной она познакомилась через месяц после того, как они съехались. Мать Артёма приехала из станицы на обследование — давление, сердце, какие-то капельницы — и осталась ночевать.
— Куда ей на ночь глядя автобусы ловить, — сказал Артём. — Она у нас пару дней побудет.
Пара дней растянулась на неделю. Потом Галина уехала, но через три недели вернулась — новый курс процедур. Потом ещё и ещё. Кира сначала напрягалась, ждала подвоха, но свекровь оказалась… нормальной. Помогала с Милой, варила суп, складывала вещи, не лезла с советами.
— Ты хорошая девочка, — сказала она как-то, когда они вдвоём мыли посуду. — Тебе просто раньше не везло.
Эти слова попали Кире куда-то глубоко, в самое больное место. Она чуть не расплакалась прямо над сковородкой.
Они расписались без пышной свадьбы — Кира не хотела цирка, Артём тоже. Просто ЗАГС, свидетели, ресторан на десять человек. Галина Викторовна плакала, Мила носилась между столами в белом платье, а Кира смотрела на своё отражение в зеркале дамской комнаты и думала: неужели это правда она? Замужем? В семье?
Жили по-прежнему в съёмной однушке. Тесно, денег впритык, но терпимо. Артём работал в автосервисе, Кира тянула смены на ресепшене клиники — медколледж окончила, но в больницу так и не пошла, испугалась ночных дежурств и ответственности за чужие жизни, Мила ходила в сад. Галина приезжала каждый месяц-полтора — капельницы, кардиолог, давление. Спала на раскладушке в углу, готовила завтраки, забирала Милу из садика, когда Кира не успевала.
Артём с девочкой ладил. Подарки, мультики, качели во дворе. Не оформлял отцовство, но Кира и не настаивала — куда торопиться? Они и так семья. Без штампа в графе «отец» как-нибудь проживут.
Телефон в кармане завибрировал. Кира достала, глянула — СМС из администрации: «Напоминаем о необходимости предоставить документы по вашему делу до 15 числа».
Одиннадцать лет. Она стояла в этой очереди одиннадцать лет, с восемнадцати, с самого выпуска из интерната. Давно перестала верить, что что-то сдвинется. А потом месяц назад позвонили и сказали: появился реальный вариант, можно оформить жилищную выплату на покупку квартиры.
— Что там? — Артём заглянул в экран.
— Из администрации. Напоминают про документы.
— А, по квартире? — он кивнул. — Надо сегодня вечером сесть, ещё раз всё посмотреть. Я нашёл пару вариантов двушек.
Кира убрала телефон. Двушки. Он уже неделю смотрел только двушки.
— Может, однушку сначала глянем? Реальнее же.
— Зачем мелочиться? — Артём пожал плечами. — Мы же вместе. Мои доходы тоже пойдут. Оформим в общую собственность — и всё честно.
Мила подбежала, дёрнула Киру за руку:
— Мама, пошли на качели!
Кира улыбнулась дочери, но внутри что-то царапнуло. Общая собственность. Он уже всё решил.
На качелях Мила визжала от восторга, просила раскачать сильнее. Артём толкал её, Кира стояла рядом и смотрела на них — со стороны идеальная картинка. Семья на прогулке. Папа, мама, дочка. Только вот папа не папа.
Домой вернулись к шести. Мила вырубилась в машине, Артём нёс её на руках до подъезда. Кира открывала двери, придерживала лифт, смотрела, как он аккуратно укладывает дочь на кровать. Хороший. Заботливый. Её.
Вечером приехала Галина Викторовна. Без капельниц, без записи к врачу — просто приехала.
— Поздравляю, Кирочка! — она обняла невестку, глаза блестели. — Наконец-то! Столько лет ждала!
За ужином они втроём обсуждали варианты. Артём показывал квартиры, Галина кивала, советовала районы. Кира слушала и чувствовала странное — вроде бы всё правильно, семья же, вместе решают. Но что-то не давало покоя.
— Надо думать не только о себе, — мягко сказала Галина Викторовна. — О будущем Милы тоже. Ей нужна нормальная комната.
— Ты же не одна теперь, — добавил Артём. — Мы семья.
Кира кивала. Конечно, семья. Конечно, вместе.
Следующие дни слились в один. Артём каждый вечер открывал ноутбук, листал объявления, считал метры и этажи. Галина Викторовна осталась на неделю — помогать с Милой, пока они заняты поисками. Кира улыбалась, кивала, соглашалась. А внутри росло что-то непонятное, тянущее.
На работе она рассказала Лене — старшей администраторше, женщине за сорок с тремя разводами и языком как бритва.
— Погоди, — Лена подняла руку. — Это твоя сиротская выплата?
— Ну да.
— И он хочет оформить в общую собственность?
— Ну… да.
Лена посмотрела на неё как на ребёнка.
— Кир, ты серьёзно? Одно дело жить вместе, другое — пускать человека в собственность. Сначала сто раз подумай.
— Да он нормальный, Лен. Не такой.
— Все нормальные. До развода.
Кира отмахнулась. Лена параноик после своих мужей. Артём — другой.
Вечером Галина Викторовна помогала Миле собирать пазл. Кира мыла посуду и услышала, как свекровь говорит по телефону кому-то:
— Да, наконец-то у Тёмы будет свой угол. — Пауза. — Ну, то есть у них, конечно. У них.
Кира замерла с тарелкой в руках.
«У Тёмы». Не «у них». «У Тёмы».
Кира вернулась к посуде, домыла тарелки, вытерла руки. Может, показалось. Может, просто оговорилась. Свекровь же нормальная, столько помогала, столько тепла давала. Нельзя из-за одной фразы всё перечёркивать.
В конце недели хозяйка квартиры, Тамара Петровна, зашла за деньгами. Пока Кира отсчитывала купюры, она вдруг сказала:
— Слушай, смотрю свекровь у вас тут постоянно. Жить переехала что ли?
— Нет-нет, — Кира помотала головой. — Она просто осталась помочь. С ребёнком, пока мы заняты.
— Ну вы хоть съезжать-то не собираетесь? — Тамара Петровна убрала деньги в карман. — А то мне соседка сказала, свекровь твоя обмолвилась — квартиру покупать собираетесь.
Кира замерла с пустыми руками.
— Какая соседка?
— Да Валя с третьего. Они в подъезде разговорились. Твоя-то говорит: наконец своё жильё будет, хватит по чужим углам.
Своё жильё. Хватит по чужим углам. Кира кивнула, закрыла за хозяйкой дверь и долго стояла в коридоре. Галина Викторовна уже соседям рассказывает. Уже планы строит. На квартиру, которой ещё нет.
Ночью она лежала рядом со спящим Артёмом и смотрела в потолок. В голове крутились слова Лены, оговорка Галины Викторовны, разговор с хозяйкой.
«Ты просто не умеешь доверять, — сказала она себе. — Потому что никогда не было кому. Это нормально — семьи так и делают. Вместе покупают жильё. Вместе строят планы. Это нормально.»
Она повернулась на бок и закрыла глаза.
Нормально. Всё нормально.
Через три дня Мила слегла с температурой.
Началось вечером — девочка захныкала, отказалась от ужина, потом Кира потрогала лоб и похолодела. Тридцать восемь и семь. К ночи поднялось до тридцати девяти. Горло красное, нос заложен, глаза блестят.
— Мама, мне плохо…
— Знаю, зайка. Сейчас дам лекарство.
Галина Викторовна как раз была у них — приехала на очередной курс капельниц, осталась ночевать. Она суетилась на кухне, грела молоко с мёдом, давала советы:
— Надо ноги в горчице попарить.
— Нельзя при температуре, — Кира рылась в аптечке в поисках детского сиропа.
— В наше время всегда парили, и ничего.
Кира не стала спорить. Не до того было.
Ночь превратилась в ад. Мила просыпалась каждый час, плакала, просила пить. Кира сбивала температуру, меняла компрессы, укачивала. Артём спал в другом конце комнаты — завтра на работу, ему надо выспаться. Галина Викторовна тоже легла — давление, сердце, нельзя нервничать.
К пяти утра температура наконец спала до тридцати семи и трёх. Мила уснула, разметавшись по подушке, дыхание стало ровнее. Кира сидела на стуле рядом с кроваткой, держала дочку за руку и чувствовала, как наваливается свинцовая усталость. Глаза закрывались сами.
Она не заметила, как отключилась.
Проснулась от голосов. Негромких, но отчётливых — с кухни. Светло, значит утро. Сколько времени? Кира потянулась к телефону — половина восьмого. Мила спала, щёки порозовели, лоб тёплый, но не горячий.
С кухни доносился голос Галины Викторовны:
— …главное, чтобы подписала быстрее. Пока не передумала.
Кира замерла.
— Да подпишет, куда денется, — это Артём. Звук чайника, звон ложки о чашку. — Она же в меня вцепилась, боится потерять.
— Вцепилась — это хорошо. Значит, управляемая.
Кира почувствовала, как холод ползёт по спине. Ноги стали ватными. Она хотела встать — и не смогла.
— Когда подпишет — уже никуда не денется, — продолжала Галина Викторовна. — Общая собственность, всё по закону. А потом я свой дом в станице продам, переедем к вам на первое время. Места хватит, если двушку возьмёте.
— Мам, давай не гони.
— А чего тянуть? Я тебе сколько лет говорила — женись нормально, чтобы с перспективой. Вот и дождались. Квартира сама в руки плывёт.
— Ну, не сама. Я же её столько обхаживал.
— Обхаживал — это мягко сказано. Сколько нервов, сколько времени. Чужого ребёнка терпеть, в парках гулять, мороженое покупать.
— Да Милка нормальная, привык уже.
— Привык он. А я устала ждать, пока её сиротская история наконец принесёт толк. Ну ничего, зато потом заживёте нормально. Квартира будет, место будет — глядишь, и детишек своих нарожаете.
— Мам, ну хватит.
— А что хватит? Милка — хорошая девочка, но своя кровь есть своя кровь.
Кира зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.
Сиротская история. Вот что она для них. Не человек, не жена, не мать. История с квартирой в комплекте.
— Ладно, мне на работу, — голос Артёма, шаги, хлопок двери.
Кира сидела на стуле, не шевелясь. В голове было пусто и звонко, как в пустой квартире после переезда. Мила заворочалась, открыла глаза.
— Мама?
— Да, зайка. Я тут.
— А я выздоровела?
— Почти. Полежи ещё немножко.
Кира встала на негнущихся ногах, вышла в коридор. Галина Викторовна стояла у плиты, помешивала кашу.
— О, проснулась! Как Милочка?
— Лучше. Температура спала.
— Вот и хорошо. Садись, покормлю. Ты всю ночь не спала, на тебе лица нет.
Кира смотрела на свекровь — на её заботливую улыбку, на морщинистые руки с обручальным кольцом, на седые волосы, аккуратно собранные в пучок. Та же женщина, что говорила: «Ты хорошая девочка, тебе просто раньше не везло». Та же, что минуту назад называла её историей с квартирой.
— Спасибо, я не голодна.
Лицо не дрогнуло. Голос не дрогнул. Кира сама себе удивилась.
Днём она отвезла Милу к врачу — обычная простуда, покой, обильное питьё, через неделю будет скакать. Потом оставила дочку с Галиной Викторовной и поехала на работу. Там сразу нашла Лену.
— Ты чего такая? — Лена отложила бумаги. — На тебе лица нет.
— Ты про юриста говорила. Который по семейным делам. Дашь контакт?
Лена не стала задавать вопросов. Молча переслала номер.
Юрист приняла её в тот же день — маленький кабинет, стол, заваленный папками, женщина лет пятидесяти с внимательным взглядом.
— Значит, жилищная выплата как сирота, — она записывала в блокнот. — И муж хочет оформить в общую собственность?
— Да. Говорит, так честно.
— А вы?
Кира помолчала. Подбирала слова.
— Я хочу оформить только на себя. И на дочь. Без мужа.
Юрист подняла глаза.
— Он знает?
— Нет. И не должен знать до сделки.
— Понятно, — юрист откинулась на спинку стула. — Имеете полное право. Это ваша выплата, ваше жильё. Никто вас не обязывает оформлять на мужа. Захотите — впишете потом. Не захотите — не впишете.
— А если он… — Кира запнулась. — Если он потом подаст на раздел?
— Нечего делить. Квартира, купленная на личные средства до брака или на целевую выплату — ваша собственность. Он не при делах.
Кира сидела, переваривая услышанное.
— Знаете, — юрист сняла очки, потёрла переносицу, — я таких историй насмотрелась. Девочек из детдомов первыми пытаются обобрать. Думают — она одна, за неё никто не впишется. Вы не одна. У вас есть дочь. И есть голова на плечах, раз пришли сюда.
Домой Кира вернулась другим человеком. Внешне — всё та же. Улыбалась, кивала, слушала. Внутри — лёд и холодное спокойствие. Пусть думают, что она ничего не знает. Пусть строят планы, считают метры, выбирают обои. А потом увидят, как всё рассыпается у них на глазах. Она хотела видеть их лица. Заслужили.
Вечером Артём показывал новые варианты квартир.
— Смотри, двушка на окраине. Цена нормальная, район тихий. Можно школу рядом найти для Милки.
— Угу.
— Ты чего такая? Не нравится?
— Устала просто. Мила болела, не спала ночь.
Артём обнял её, поцеловал в макушку.
— Ничего, скоро всё наладится. Купим квартиру, заживём нормально.
Галина Викторовна добавила из кухни:
— Не каждый мужчина берёт женщину с ребёнком, Кирочка. Надо уметь ценить.
Кира кивнула. Да, надо уметь.
Следующие две недели она играла свою роль. Смотрела квартиры вместе с Артёмом, обсуждала планировки, считала метры. А сама искала другое — однушку поменьше, попроще, но только на себя и Милу. Без общей собственности. Без второй доли.
Нашла на третьей неделе. Однушка в спальном районе — не новостройка, но чистая, светлая, с большой кухней. Цена — ровно в сумму выплаты, без ипотеки, без добавок, без денег Артёма.
Записалась на сделку сама. Документы собрала сама. Артёму — ни слова.
Вечером он сидел на кухне с ноутбуком, листал картинки ремонтов.
— Смотри, вот такой потолок можно сделать. Натяжной, с подсветкой. И ламинат под дуб — сейчас все так делают.
Галина Викторовна заглядывала через плечо, кивала.
— Красиво. А в детской обои с зайчиками можно. Или с мишками, Милочке понравится.
— Точно! И балкон застеклим сразу, чтобы как комната была. Там можно мою мастерскую сделать, инструменты разложить.
Они говорили и говорили — про шкафы-купе, про кухонный гарнитур, про то, как переставят мебель. Строили планы на квартиру, которая им не достанется.
Кира сидела рядом, пила чай и молчала. Через три дня у неё сделка. Её сделка. Её квартира. Только её имя в документах.
Впереди их ждало горькое разочарование. А её — свобода. Но вместе с ней и большие перемены. Потому что с такими людьми жить больше нельзя. Она это уже решила.
В МФЦ было прохладно и пахло бумагами. Кира сидела у окошка, подписывала документы и чувствовала, как дрожат пальцы. Не от страха — от чего-то другого. От ощущения, что сейчас её жизнь разламывается на «до» и «после».
— Распишитесь здесь. И здесь. И вот тут ещё.
Девушка за стойкой работала быстро, равнодушно — для неё это обычный день, сотая сделка. А для Киры — первый в жизни дом.
— Документы на регистрацию поданы. Срок — семь рабочих дней. Вот ваша расписка.
Кира вышла на улицу, держа бумаги в руках. Солнце било в глаза, люди шли мимо по своим делам. А она стояла на ступеньках и не могла сдвинуться с места.
Однушка. Большая, светлая, с просторной кухней и лоджией. А Артём хотел тесную двушку — добавить своих копеек из накоплений, лишь бы влезть в долю и прописаться. Не вышло.
Готово. Она это сделала.
Вечером Артём встретил её в дверях.
— О, пришла. Как день прошёл?
— Нормально, — Кира поставила сумку на тумбочку.
— Устала? Вид замученный какой-то.
— Есть немного.
— Ну ничего, завтра отдохнёшь. В десять выезжаем, я с продавцом созвонился, он нас ждёт. Говорит, ещё двое смотреть хотят, надо быстрее решать.
Галина Викторовна выглянула из кухни. В последнее время она практически не уезжала домой — списывала на больницы, процедуры, давление. Хотя Кира видела: никакое не давление. Просто хотела всё контролировать. Чтобы наверняка.
— Кирочка, я борщ сварила. Поешь, на тебе лица нет.
Кира поставила сумку на тумбочку. Медленно расстегнула куртку. Повесила на крючок.
— Никуда мы завтра не едем.
— В смысле? — Артём нахмурился. — Мы же договорились.
— Я сегодня была в МФЦ. Подала документы на квартиру.
Пауза. Артём смотрел на неё, пытаясь понять.
— Какую квартиру? Ту двушку? Ты что, без меня съездила?
— Однушку. На меня. Только на меня.
Тишина. Потом Артём засмеялся — нервно, коротко.
— Подожди. Это шутка какая-то?
— Нет.
— Как это — на тебя? А я?
— А тебя там нет.
Галина Викторовна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Что значит — нет? Кира, ты в своём уме?
— В своём. Впервые за долгое время.
Артём шагнул к ней, лицо потемнело.
— Мы же договаривались! Общая собственность! Я тебе сколько раз объяснял — так честно!
— Честно? — Кира посмотрела ему в глаза. — Честно — это когда муж называет жену «сиротской историей»?
Артём осёкся. Лицо дрогнуло.
— Что?
— Я всё слышала. В то утро, когда Мила болела. Вы думали, я сплю. А я слышала каждое слово.
Галина Викторовна побледнела, схватилась за дверной косяк.
— Кирочка, ты не так поняла. Мы вообще о другом говорили…
— О другом? — Кира усмехнулась. — «Устала ждать, пока её сиротская история принесёт толк»? «Когда подпишет — никуда не денется»? «Своих детишек нарожаете»? Это я не так поняла?
— Это вырвано из контекста! — Артём повысил голос. — Мать просто переживает, она не то имела в виду!
— А ты? Ты тоже не то имел в виду, когда говорил, что устал меня обхаживать? Что чужого ребёнка терпел?
— Я не так говорил!
— Именно так. Я запомнила каждое слово.
Галина Викторовна опустилась на табуретку, прижала руку к груди.
— Господи, да что ж такое… Мы же тебя как родную приняли! Столько добра сделали! А ты вот так отплатила?
— Добра? — Кира почувствовала, как внутри поднимается волна, но голос остался ровным. — Вы не меня приняли. Вы ждали мои метры. С первого дня ждали.
— Неблагодарная! — Галина Викторовна вскочила. — Да кто тебя замуж-то возьмёт, с ребёнком, без родни, без перспектив? Мы тебе семью дали! Крышу! Тёмка на твою девку столько времени потратил!
— На мою девку, — медленно повторила Кира. — Вот оно. «Своя кровь есть своя кровь», да? Это тоже из контекста вырвано?
Артём схватил её за плечо.
— Хватит! Хватит уже! Ты что творишь? Мы же семья!
Кира сбросила его руку.
— Семья не торгуется метрами. Семья не ждёт, когда сирота наконец принесёт толк.
— Да кому ты нужна без нас! — выкрикнула Галина Викторовна. — Одна останешься, с ребёнком на шее, в своей однушке! Никому не нужна!
Кира подняла сумку, перекинула через плечо. Посмотрела на свекровь спокойно, почти с жалостью.
— Себе. Я нужна себе. И Миле. И этого достаточно.
Той же ночью она собрала вещи. Два чемодана, три коробки, мешок с игрушками — всё, что было. Артём ходил следом, то кричал, то просил, то угрожал.
— Куда ты пойдёшь? Тебе некуда идти!
— Найду.
— Кира, подожди. Давай поговорим нормально. Мать погорячилась, я тоже наговорил лишнего…
— Разговоры закончились.
Галина Викторовна сидела на кухне, пила валерьянку и причитала в телефон кому-то из подруг:
— Представляешь, какая змея! Пригрели на груди! Всё для неё делали, а она вот так!
Кира вызвала такси. Мила стояла в коридоре с куклой, смотрела испуганными глазами.
— Мама, мы уезжаем?
— Да, зайка. Поедем к тёте Лене. Она нас приютит на несколько дней.
Лена — та самая, с работы, с тремя разводами и языком как бритва — открыла дверь в час ночи, посмотрела на Киру с чемоданами и сонной Милой на руках и сказала только одно:
— Проходи. Чай будешь?
— Не, Лен. Уже не до чая.
Лена кивнула, взяла Милу за руку и повела в комнату. Кира стояла в прихожей с чемоданами и чувствовала, как отпускает. Впервые за весь вечер.
Неделю они жили у Лены. Та отдала им свою комнату, сама спала на диване на кухне — благо, кухня была большая. Кира не знала, как её благодарить, а Лена только отмахивалась — мол, брось, свои люди. Через пять дней пришло СМС — документы готовы. Кира поехала в МФЦ, забрала выписку из ЕГРН. Стояла у окошка, смотрела на бумагу с печатью. Её имя. Её квартира. Её.
Развод оформили быстро — детей нет общих, имущества нет, делить нечего. Артём пытался переобуться, говорил, что мать перегнула, что он просто хотел как лучше, что готов всё начать сначала.
— Сначала? — Кира даже не повернулась. — Начни с себя. Без меня.
Он стоял в коридоре, смотрел ей вслед. Жалкий, растерянный, в той же рубашке, в которой собирался ехать смотреть «их» двушку. Кира не обернулась.
Переезд занял один день. Вещей было немного — два чемодана, три коробки, мешок с игрушками Милы. Такси, лифт, новая дверь с новыми ключами.
Квартира пахла свежей краской и чужой жизнью, которая ушла. Пустые стены, голые окна, на полу следы от старой мебели. Мила носилась по комнате, заглядывала во все углы.
— Мама, а здесь буду я спать?
— Да, зайка. Вот тут поставим кровать. А там — стол для рисования.
— А у меня будет свой угол?
— Будет, зайка. Вон там, у окна. Поставим кровать и стол для рисования.
Кира стояла у окна, смотрела на двор. Качели, песочница, скамейки. Обычный двор обычного спального района. Никакой не элитный, никакой не особенный. Но — свой.
Она достала телефон, открыла фотографии. Листала назад — парк, Мила с мороженым, Артём улыбается. Казалось, сто лет назад. Казалось, в другой жизни.
Удалила. Всё удалила.
— Мама, а мы тут будем жить долго?
— Да, зайка. Очень долго.
Мила подбежала, обняла её за ноги.
— Мне нравится. Тут хорошо.
Кира присела, обняла дочь в ответ. Крепко, как будто боялась потерять.
Опять новая жизнь. Опять с чистого листа. Сколько их уже было — этих чистых листов? Интернат, приёмная семья, колледж, съёмные углы, чужие мужчины, которые уходили. Каждый раз казалось — всё, это конец. И каждый раз она вставала и шла дальше.
Вот и сейчас. Встала и пошла.
Кира поднялась, подошла к окну. Солнце садилось за крыши домов, красило небо в розовое и оранжевое. Мила возилась с коробками, доставала игрушки, раскладывала по полу.
Это её дом. Не подаренный, не чужой, не временный. Заработанный. Выстраданный. Тот, который хотели отобрать ещё до того, как она успела в него войти.
Не отобрали.
И не отберут.
Через две недели она встретила Артёма у торгового центра. Случайно — шла с Милой за продуктами, а он стоял у входа с какой-то девушкой. Молодая, светленькая, смеялась громко. Артём держал её за руку и что-то рассказывал — наверное, шутил про летающие котлеты.
Кира остановилась на секунду. Мила дёрнула её за руку:
— Мама, пошли, я мороженое хочу.
— Пошли, зайка.
Она прошла мимо, не оглядываясь. Артём её не заметил. Или сделал вид.
Кира усмехнулась и пошла дальше. Надо же — две недели прошло, а он уже с новой. Интересно, у той тоже есть квартира на подходе?
Она была благодарна судьбе за то утро. За больное горло Милы, за бессонную ночь, за то, что проснулась вовремя и услышала всё. Иначе так бы и жила — в чужих планах, в чужой квартире, рядом с людьми, которым была нужна только её сиротская история с метрами в комплекте.
Мила дёрнула её за руку:
— Мама, ну пошли уже!
— Иду, зайка. Иду.
Впереди был магазин, мороженое, вечер в своей квартире. Маленькая жизнь на двоих. Но — своя.
И этого было достаточно.
