— Увози её, пока Вадик не вдохнул это! — крик Ирины, новой жены Вадика, в их квартире на Киселёвке перекрыл тонкий, похожий на писк котенка, плач младенца.
Восьмилетняя Агата вздрогнула. Вилка выскользнула из пальцев.
Звяк. О край тарелки. Громко так, предательски.
На тарелке лежали сырники. Ну, как сырники… Чёрные, лоснящиеся от дешёвого масла угольки. Ира готовить не любила, считала это «бытовым рабством», но по субботам, когда Агату привозили от матери, она демонстративно жарила что-то неудобоваримое.
Мол, ешь, гостья дорогая, чем богаты.
Агата посмотрела на отца. Андрей стоял у окна, прижавшись лбом к запотевшему стеклу. Он даже куртку не снял, так и замер в своём сером пуховике, только ключи от машины в кармане нервно позвякивали.
— Ир, ну суббота же, — тихо, почти жалко бормотал он.
— Куда я её потащу? Мы же договаривались. Света, мат её, в область уехала, к тётке, там связи нет, не дозвониться.
— Мне плевать! — Ира выскочила из спальни, на ходу затягивая пояс махрового халата.
— Ты посмотри на неё! Она же вся горит! У неё глаза красные, она сопливит! Это что, по-твоему, просто реакция на твою любовь?
Это микробы, Андрей! Настоящая засада против нашего сына!
Хлорка вместо сахара
Ира схватила со столешницы литровую бутылку чистящего средства. Которую она выставила на стол прямо перед носом Агаты, едва та переступила порог.
С шипением, напоминающим гадюку в кустах, белесая пыль вырвалась из распылителя.
Облако едкого, тумана осело на столе, на недоеденных сырниках, на тонких пальцах Агаты. Девочка судорожно сжимала край скатерти, пытаясь удержать мир, который плыл перед глазами.
— Отойди от стола! — скомандовала «мачеха».
— Иди в подъезд! Там проветривается, окна настежь открыта.
Агата послушно встала. В голове у неё что-то тяжело ухнуло. Пол под ногами качнулся, как палуба теплохода. Она потянулась к спинке стула, чтобы не упасть, но Ира едва не зашлась в крике:
— Не трогай! Я только что всё протерла! Неси свои микробы в подъезд!
Девочка отдернула руку. В висках стучало: тук-тук, тук-тук.
Ей так хотелось прислониться к папе. Просто уткнуться носом в его колючий пуховик, почувствовать знакомый запах — дым и какой-то мужской одеколон.
Но папа продолжал изучать вид на смоленские многоэтажки.
Он боялся. Агата это чувствовала кожей, каждым волоском на затылке. Он боялся не температуры. Он боялся этого высокого, звенящего голоса Ирины. Голоса, который резал тишину квартиры, как нож свежее масло.
— Андрей, ты слышишь? Вадик закашлялся! — Ира прижала ладони к щекам.
— Если он подхватит, я тебе этого никогда не прощу. У него еще защиты никакой нет! А эта… она же из школы всё тащит. Грязные парты, немытые руки… Увози её немедленно. Пока мы тут все не слегли.
Синий пакет в дорогу
Есть мужчины скалы, а есть — так, флюгеры. Андрей был хорошим человеком, честное слово. Алименты платил копейка в копейку, на праздники дарил Агате альбомы для рисования, где бумага пахла типографией и мечтами.
Но вот противостоять женщине, которая родила ему «наследника», он не мог. Сдулся.
— Агатик, зайка, — Андрей обернулся.
— Давай, собирайся. Мама, наверное, уже вернулась. Полежишь дома, мультики посмотришь.
— Мама завтра приедет, папа… — прошептала девочка.
— Она же сказала. У неё там автобус только утром.
— Ну, ключи-то у тебя на шее? Вот и отлично. Дома и стены помогают. Заваришь чайку, полежишь.
Он подошёл к вешалке, снял её розовую курточку. И тут Агату согнуло. Желудок, не выдержав запаха хлорки и вида жирных угольков на тарелке, решил, что с него хватит. Всё, что было съедено через силу, попросилось наружу.
Ира закричала так, будто в квартиру ворвался чужой.
— Она это специально! Видишь?! Она хочет нас всех извести! Андрей, делай что-нибудь!
Отец засуетился. Он не бросился к дочери, чтобы вытереть ей лицо или прижать к себе, горячую и дрожащую. Нет.
Он лихорадочно начал рыться в пакете с пакетами, который висел на ручке кухонной двери. Выудил оттуда помятый синий пакет из супермаркета и сунул его в руки Агате.
— На, держи крепче. Если в машине станет плохо — только не в салоне, ладно? Чехлы новые, замучаемся в чистку отдавать.
Агата взяла пакет. Синий пластик шуршал в её руках, как сухая осенняя листва в Лопатинском саду. Ей казалось, что она сейчас — это тоже такой пакет. Ненужный, лишний, который по ошибке занесли в этот стерильный рай.
— Иди-иди, — Ира буквально выталкивала их в подъезд, прикрывая лицо ладонью.
— И вещи свои забери! Пакет с тетрадками не забудь! Я потом на балконе неделю всё это проветривать буду!
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Два раза. Тишина.
Радио вместо разговора
В лифте пахло чьим-то застарелым борщом. Агата прислонилась лбом к холодному металлу двери. Холод немного унимал звон в голове.
В машине Андрей сразу включил музыку. Громко. На всю катушку запел какой-то бодрый голос про то, что «завтра будет лучше, чем вчера».
— Ты пойми, Агатик, — начал он, выруливая на забитую машинами улицу.
— Ира просто очень волнуется. Вадик — он же крошечный. Помнишь, какая ты была? Совсем беззащитная. А ты уже большая. Ты сильная. Ты же у меня молодец?
Агата смотрела в окно. Мимо проплывал Смоленск — серый, мартовский, неуютный. Пятна грязного снега на обочинах выглядели как старые, застиранные тряпки.
— Пап, а если бы я была крошечная, ты бы меня тоже выставил? — тихо спросила она.
Андрей кашлянул. Ключи в замке зажигания мелко дрожали — машина подпрыгнула на выбоине.
— Ну что ты такое придумываешь… Конечно нет. Просто обстоятельства такие. Ты же школьница, там все сейчас хворают. Зачем рисковать? Вот поправишься, и мы точно сходим в парк. Карусели, мороженое…
Агата закрыла глаза. Ей не хотелось мороженого. Ей хотелось, чтобы папа просто положил руку ей на плечо.
Но руки отца вцепились в руль. Он вёз её «сдавать», как ненужную вещь, у которой закончилась гарантия.
Тишина пустой квартиры
Мама Светлана открыла дверь через пять минут после того, как Андрей позвонил ей и наврал, что Агата «немного раскапризничалась». Оказалось, Света вернулась раньше — в груди тянуло, будто кошки скребли. Почувствовала.
Она стояла на пороге в домашнем халате, и её лицо стремительно бледнело.
— Света, ну ты же разумный человек… У нас там младенец, Ира в истерике, у Агаты явно какая-то простуда… Зачем нам всем ложиться? Ей дома лучше будет.
Света посмотрела на дочь. Агата стояла, опустив голову, прижимая к животу тот самый синий пакет. Бледная, с темными кругами под глазами.
— Ты её вернул как неисправный пылесос, Андрей? — голос матери был тихим, но в нём было столько горечи, что отец невольно отступил к лифту.
— Не начинай. Я денег переведу …
— Уходи, — перебила она его.
— Просто закрой дверь с той стороны.
Андрей, облегченно выдохнув, зашагал к лестнице. Он даже не оглянулся. Ему казалось, что он всё уладил. Сохранил мир в «настоящей» семье.
Мама завела Агату в ванную. Раздела, бросила вещи в стирку. Поставила под тёплый душ. Потом был чай с малиной, горький порошок и тяжёлое пуховое одеяло.
— Мам, а я правда грязная? — спросила Агата, когда жар начал немного отступать.
— Ты самая чистая и самая любимая, — Света погладила её по волосам.
— А папа… Папа просто очень сильно заблудился. Спи.
Четыре часа у окна
Агата выздоровела, но в гости к отцу больше не просилась. Да её и не звали — Ира всё еще «дезинфицировала» воспоминания. Андрей звонил пару раз, спрашивал «ну как вы там?», обещал приехать с сюрпризом.
На восьмилетие Агаты он обещал быть ровно в шесть вечера. Света накрыла стол, пришли две подружки из школы. Агата надела своё самое красивое платье — то, с розовыми единорогами.
В шесть его не было. В семь он прислал сообщение: «Задержался, скоро буду».
В восемь телефон Андрея стал недоступен.
Подружки ушли, доев торт. Мама сидела на кухне, делая вид, что очень увлечена чтением новостей в телефоне, но Агата видела, как у неё дрожат руки.
Девочка сидела на подоконнике. Она рисовала в блокноте. Свой любимый рисунок: огромный прозрачный пузырь, внутри которого стоит домик. В домике горит свет, а снаружи — никого. Только синий туман.
Она ждала четыре часа. К одиннадцати ночи она уже не ждала. Просто смотрела в темноту двора, где между старыми качелями запутался холодный ветер.
Звонок раздался в половине двенадцатого. Дверь вздрогнула от резкого, уверенного нажатия на кнопку.
На пороге стоял Андрей. От него пахло крепким и немножко — детской присыпкой. В руках он держал огромную картонную коробку с дырками.
— Прости, Агатик! — воскликнул он, пытаясь изобразить бодрость.
— Дела, понимаешь… Вадик капризничал, пришлось в магазин бежать, потом на работе завал… Но я с подарком! Ты же хотела друга?
Он поставил коробку на пол. Из неё выскочило ушастое чудо. Щенок бигля, с виляющим хвостом и смешными пятнами на спине.
— Это Роки! — провозгласил Андрей.
— Теперь мы будем гулять в парке, только ты, я и Роки. К нам… ну, к Ире… ходить не надо пока, там тесно, сама понимаешь. А Роки будет у вас жить. Я буду на еду ему присылать. Ну, иди, гладь!
Лизать, а не дезинфицировать
Агата медленно подошла к щенку. Тот сразу бросился к ней, уткнулся мокрым носом в ладонь и начал лихорадочно, преданно облизывать её пальцы.
Девочка посмотрела на отца. Андрей улыбался — широкой, виноватой улыбкой человека, который уверен, что за пачку денег можно купить прощение. Он стоял на пороге их однушки, такой успешный, такой… чужой.
— Красивый, — тихо сказала Агата.
— Ну вот! — обрадовался Андрей.
— Я же знал! Мы завтра в парк пойдем, я заеду в двенадцать…
— Нет, папа, — Агата подняла щенка на руки. Тот прижался к ней, теплый.
— Завтра мы с мамой идем в кино. И Роки останется с нами.
— Ну… можно в другой раз… — Андрей замялся.
— Ты не обижаешься?
Агата посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент она стала взрослее всех в этой прихожей.
— Нет, папа. Не обижаюсь. Просто не надо к нам приходить в двенадцать. И в час не надо. Теперь Роки — мой пес. А ты… ты просто человек, который иногда звонит.
Она сделала шаг назад и потянула за ручку двери.
— С днем рождения, дочка… — начал он, но дверь уже закрылась.
Тихо. Навсегда.
В ту ночь Агата спала на боку, а в ногах у неё свернулся Роки. Он пах шерстью. И никакой хлорки. Никакого страха.
Она поняла: дом — это не там, где стерильно. Это там, где тебя не боятся коснуться, даже если ты «сломалась» и приболела.
Прав ли отец, решив проблему таким способом? Можно ли оправдать «мачеху» её переживанием за младенца, или это обычная бытовая жесткость?
Будем на связи!
