Наташа стояла с пустой обувной коробкой над кухонным столом и тупо смотрела внутрь, будто деньги могли прилипнуть к картону. Четыре тысячи. Шесть месяцев. Коробка из-под туфель, которые она не купила, потому что откладывала на день рождения.
Костя сидел в комнате — она видела затылок через дверной проём. Не повернулся.
— Костя.
— Наташ, мама попросила на лекарства. Я верну. Ну не мог же я матери отказать.
— Ты залез на антресоль и рылся в моих вещах.
— Я за аптечкой полез, увидел коробку.
— Аптечка в ванной. Она всю жизнь в ванной стоит.
Пауза. Потом:
— Ну а что, мне матери отказать? У неё давление.
Наташа набрала свекровь. Та взяла сразу, голос бодрый.
— Ой, Наташенька, спасибо! Я в аптеку сходила — крем хороший взяла и витамины. Костик сказал, там мелочь была, вы не заметите.
Наташа положила трубку и поставила коробку обратно на стол. Крышкой вверх. Пустую.
Двушка на Безымянке — восемнадцать тысяч в месяц, балкон на трассу, горячая вода через раз. Зато от дома Людмилы Петровны — три минуты. Костя считал это удобством.
Ключ он отдал матери в первый же месяц. «Мама же, мало ли».
Людмила Петровна заходила без звонка. Открывала своим ключом, надевала свои тапочки — розовые, с помпонами, они у порога стояли. Проверяла холодильник, проводила пальцем по подоконнику. И каждый раз, как бы в воздух, не глядя на Наташу: «Оля из третьего подъезда мужу борщ каждый день варит. Но у Оли, правда, и образование нормальное, и руки из нужного места».
Наташа первый год спорила. Второй — объясняла. Третий — молчала. На четвёртый перестала слышать.
У Наташи двадцать восемь тысяч на руки. У Кости — тридцать четыре. Аренда, коммуналка, садик Димке, продукты. Каждый месяц Наташа открывала калькулятор и гоняла те же цифры, выскребая лишнюю тысячу. Нашла. Перестала обедать в столовой, носила гречку в контейнере. Полгода — четыре тысячи. Тирамису в кафе на Ленинградской — триста восемьдесят. Бокал просекко — четыреста пятьдесят. Позвать Ленку, сесть за нормальный стол и один раз за год побыть не Костиной женой, не Димкиной мамой, не невесткой Людмилы Петровны, а просто Наташей, которой тридцать шесть.
Теперь вместо четырёх тысяч — крем для лица свекрови.
На работе — колл-центр страховой, опенспейс, сорок операторов — через проход сидел Ринат. Пятьдесят лет, техподдержка, бывший инженер, после сокращения. Каждое утро ставил Наташе стакан воды.
— Ты забываешь пить, потом голова болит.
Наташа привыкла. Ринат помнил, что у Димки аллергия на мандарины. Когда в офисе кто-то орал — молча двигал к ней «Алёнку», маленькую, за двадцать рублей.
За неделю до дня рождения начальник Геннадий Сергеевич устроил разнос на оперативке.
— Кравцова, у тебя ноль допродаж. Ноль. Мне что, за тебя страховки оформлять? Ты сюда зачем ходишь — зарплату получать или бабушкам в трубку сочувствовать?
Сорок человек — кто в стол, кто в телефон. Наташа сидела, кусала губу.
Ринат поднял руку.
— Геннадий Сергеевич, можно? Эта бабушка потом сама перезвонила и переоформилась на «Комфорт плюс». Плюс восемьсот в месяц. В CRM посмотрите.
Начальник полез в ноутбук. Долго стучал.
— Ладно. Проехали. Но допродажи подтяни, Кравцова.
Ринат уже сидел в наушниках, уткнувшись в монитор.
Наташа подошла после.
— Спасибо.
— За что? Я CRM проверял, случайно увидел.
Не поднял глаз.
Она стала замечать. Не специально — просто перестала смотреть сквозь. Узнала, что по выходным он ездит к матери в Кинель — та не видит шесть лет. Читает ей вслух.
— Сейчас «Доктор Живаго», четвёртый месяц. Она говорит, тягомотный, давай Маринину. Я сказал — Маринина кончилась. Не верит, но слушает.
Наташа засмеялась. И поймала себя: вчера Костя спросил «как день?» — она сказала «нормально». А Ринату пятнадцать минут рассказывала, как клиент из Тольятти час выбирал тариф и в итоге выбрал тот, которого нет в прайсе.
Косте — «нормально».
За три дня до дня рождения — коробка на столе, пустая. Это было вечером. А на следующее утро, в субботу, Людмила Петровна пришла к одиннадцати. Ключом, тапочками, прямиком на кухню. Наташа стояла у плиты — грела Димке кашу.
— Наташенька, я тут подумала. На твой день рождения я «Наполеон» испеку. Ты же в кафе всё равно не пойдёшь — денег-то нет.
Наташа не сразу поняла. Потом поняла.
— Я к шести приду, — продолжала Людмила Петровна, снимая куртку. — Классический, со сгущёнкой, Костик его любит. Накрой стол на троих. И Ленку свою не зови — она на тебя плохо влияет.
— Людмила Петровна, это мой день рождения.
— Ну и что? Костику приятно будет.
Наташа выключила плиту.
— Вы мои деньги потратили на крем для лица. Теперь вы приходите на мой день рождения печь пирог для вашего сына. Мне нельзя позвать подругу. Вы правда не видите, что тут не так?
Свекровь посмотрела на неё, как на ребёнка, который нагрубил при гостях.
— Наташенька, ты переутомилась. Тебе бы витаминчиков. Костик! — крикнула в комнату. — Скажи жене, пусть скатерть достанет!
Из комнаты — Костин голос, ровный, привычный:
— Наташ, ну чего ты. Мама же старается.
Вечером Наташа сказала:
— Я не хочу свой день рождения с твоей мамой.
— Мама пирог печёт. Тебе сложно посидеть?
— Костя, она взяла мои деньги, а теперь хочет устроить праздник для себя. В моей кухне. На мой день рождения.
— Она для тебя печёт, а не для себя. Ты вечно всё переворачиваешь. У Серёги на работе мать в Краснодаре, раз в год видятся. А наша рядом, помогает, Димку берёт.
— Димку она берёт, чтобы мне напомнить, что у нас «ненормальный дом».
— Ты передёргиваешь.
— Это она так говорит или ты?
Костя посмотрел на неё устало. Не зло — устало, как на кран, который опять подтекает.
— Я спать.
Наташа легла в Димкиной комнате. Кровать узкая, детская, ноги в бортик. Димку Людмила Петровна забрала на выходные — «ребёнку нужен нормальный дом, Наташенька».
Телефон мигнул. Ринат: «Ты завтра какая смена? Я торт купил на обед, вроде у кого-то ДР скоро». Наташа прочитала. Не ответила. Подтянула ноги к животу, как Димка спит.
В понедельник в обед Наташа сидела на подоконнике в закутке между этажами. Тётя Зина — уборщица, шестьдесят лет, — мыла пол рядом, увидела её, прислонила швабру.
— Чего сидишь такая?
— Да так.
— «Да так» — это когда мелочь. А у тебя не мелочь. Рассказывай.
И Наташа рассказала. Про коробку, про крем, про «Наполеон», про скатерть.
Тётя Зина слушала, потом сказала:
— У меня мужик покойный тоже мать слушал. Сорок лет. А я сорок лет рядом сидела и молчала. Думала — ну куда я, дети, квартиры нет. Он умер три года назад. Инфаркт. И знаешь что? Свекровь на похороны не приехала. Сказала — ноги болят. Сын в гробу, а у неё ноги.
— Мне жаль, тёть Зин.
— Погоди жалеть. Я не к тому. Я сорок лет потратила на женщину, которой на нас было наплевать. Не повторяй, Наташка. Купи себе этот тирамису. Найди как хочешь, но купи.
Среда. Тридцать шесть.
Наташа надела тёмно-зелёное платье — единственное нарядное, с распродажи в «Глории Джинс» за тысячу двести, два года назад. Если не дышать глубоко, сидело нормально.
На работе в двенадцать Ринат подошёл и положил рядом с клавиатурой белый конверт.
— Это от отдела. Мы скинулись.
— От отдела?
— Ну, я скинулся. Но ты не уточняй.
Внутри — сертификат в кафе «Тиффани» на Ленинградской. Три тысячи.
— Ринат…
— Это чтобы ты поела нормально. Гречка твоя из контейнера мне уже снится. Иди после смены, там тирамису хороший, я узнавал.
Он ушёл к себе. Наташа держала конверт и думала, что этот мужик узнавал, где хороший тирамису. Для неё. Потому что она однажды сказала это между делом, между звонками, между гречкой и «Алёнкой».
Перед концом смены позвонила Людмила Петровна. Прямо на рабочий.
— Наташенька, я Костику сказала, чтобы он стол раздвинул. Я в пять приду тесто ставить. Ты когда с работы?
— В шесть.
— Ну вот и хорошо. К шести всё готово будет. Я свечи купила. Три штуки — не тридцать шесть же ставить, несолидно.
Наташа сказала «угу» и положила трубку. Коллега Светка из соседнего ряда обернулась:
— Это свекровь? У тебя лицо стало, как у нашего Геннадия перед оперативкой.
— Она на мой день рождения будет в моей кухне печь пирог для моего мужа. На мои бывшие деньги.
Светка помолчала.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
— Ну ты это, держись там. — И отвернулась.
Наташа сняла гарнитуру. Переобулась. Подкрасила губы в туалете. Вышла из офиса и поехала не домой.
В «Тиффани» было полупусто. Среда, будний день. Наташа села за столик, заказала тирамису и бокал просекко.
Официантка — молоденькая, с хвостиком:
— День рождения?
— Да.
— Свечку поставить?
— Поставьте.
Тирамису принесли с тонкой розовой свечкой, кривой. Наташа задула. Ничего не загадала. Съела первую ложку медленно, чтобы какао на языке осталось.
Телефон зазвонил в шесть двенадцать.
— Ты где? — Костя. — Мама пришла, «Наполеон» готов. Мы тебя ждём.
— Я в кафе, Костя.
— В кафе? На какие деньги?
— На свои.
— Мама обидится. Она с утра тесто месила.
— Она с утра месила тесто для тебя. Не для меня. Пирог ешьте. А четыре тысячи я жду до пятницы.
— Наташ, ну серьёзно? Мама уже свечи зажгла.
— Костя. Если до пятницы не будет денег — я не про деньги буду разговаривать. Я про наш брак буду разговаривать.
Тишина. Потом голос Людмилы Петровны на заднем фоне — далёкий, но отчётливый:
— Что она там? Дай мне трубку. Наташа, ты где? Я пирог испекла, свечи горят, а она по кафе ходит! Ты понимаешь, что ты делаешь? Я Костику всегда говорила — Оксана из пятого подъезда была бы лучше. И готовит, и не выпендривается.
Наташа отпила просекко. Кисловатое, недорогое.
— Людмила Петровна, передайте Оксане, что место свободно. Всего доброго.
Нажала отбой. Телефон завибрировал — «Людмила Петровна». Сброс. «Костя». Сброс. «Людмила Петровна». Сброс.
Перевернула телефон экраном вниз. Доела тирамису. Второй кусок был лучше — она уже не торопилась.
Попросила счёт. Из трёх тысяч сертификата осталось больше двух. Она ела одна, без Ленки — сама удивилась, что хотела именно так. Оставила официантке сто рублей на чай — последнюю бумажку из кошелька.
— С днём рождения! — крикнула та вслед.
На Безымянке Людмила Петровна сидела за столом. Скатерть белую она достала сама — Наташа не приготовила. «Наполеон» порезан. Три свечи оплывали на тарелку. Костя напротив, вилкой ковырял крем.
— Ну и где она, Костик?
— Она сказала… про брак.
— Про какой брак? Она тебе угрожает?! Пирог стынет, свечи горят, а эта в кафе сидит. Я тебе говорила. Говорила ведь.
— Мам, может, не надо было деньги брать.
Людмила Петровна положила вилку.
— Четыре тысячи, Костик. Четыре тысячи. Из-за четырёх тысяч такой скандал. Ты понимаешь, какая у тебя жена? Нормальная баба промолчала бы.
Костя молчал. Свечи догорали. Он задул огарки, отрезал себе кусок и стал жевать — механически, не чувствуя вкуса. Людмила Петровна ела напротив. На третьем стуле лежала белая тарелка, чистая, с вилкой и ножом, которые свекровь положила сама, ровненько, по правилам.
Наташа вышла из кафе. Достала телефон — двадцать три пропущенных. Открыла сообщение от Рината, дневное: «С днём рождения, Наташа. Без восклицательных знаков, чтобы серьёзнее было».
Написала: «Тирамису был отличный. Завтра расскажу».
Убрала телефон. Пошла к остановке. На полпути остановилась, достала из сумки пустой контейнер — завтрашнюю гречку она сегодня не сварила — и выбросила его в урну.
Потом подумала, что завтра придётся купить новый, потому что есть в столовой за двести рублей она всё равно не может себе позволить. Достала контейнер обратно, отряхнула и положила в сумку.
Автобус подошёл через четыре минуты. Наташа села у прохода, прижала сумку к коленям и поехала домой — в квартиру, где на кухне сидела свекровь, на диване лежал муж, а на столе стоял нетронутый кусок «Наполеона» на чистой тарелке. Её кусок. Который она не просила.
