— Не, Серёг, ну а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей по барабану всё. Ты не переживай, покупателя на её квартиру я уже нашёл.
Я замерла в коридоре с пакетами в обеих руках. Ключи ещё болтались в замке — даже дверь за собой закрыть не успела. В пакетах лежали картошка, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Костика — ему только белые и без сахара. Я уже мысленно прикидывала, успею ли разморозить мясо или опять кидать на сковородку ледяным куском, и получится не жареное, а пареное.
Вадик стоял спиной ко входу, прижимая телефон плечом к уху, и размешивал что-то в кружке — свой растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду за собой он не мыл никогда.
— Да она и не узнает ничего, — продолжал он и хлюпнул из кружки. — Скажу — документы на переоформление, подпишешь. Она ж мне верит. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатная.
Он засмеялся. Я узнала этот смех — так он ржал с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же смеялся, когда Костик в детстве падал с велосипеда, а я бежала с зелёнкой, а Вадик стоял и говорил: «Ну чё ты как наседка, пусть сам встаёт».
В ушах зашумело, как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, целлофан врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила покупки на пол. Достала телефон. Включила диктофон.
Из кухни доносилось бормотание — Вадик уже обсуждал с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда так: сначала выплюнет яд, а потом переходит на ерунду. Будто ничего не случилось. Будто я и правда деревянная.
Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла так, пока он не попрощался с Серёгой и не пообещал «обмыть сделку на следующей неделе».
Потом Вадик положил трубку, крякнул и пошлёпал тапками к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, подхватила пакеты и бесшумно проскользнула мимо кухни в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к косяку.
Под ложечкой давило холодным огнём — хотелось то ли заорать, то ли выть по-собачьи. Двадцать четыре года брака. Костик, школа, институт, его кредиты, которые я закрывала из своих отпускных. Его мать, которую я возила в больницу трижды в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, вечное «Люб, ты где моя синяя рубашка?». И вот теперь я деревянная. И покупатель уже есть.
Я села на кровать, уставилась на свои руки. На них въелась гречневая пыль. Посмотрела на обручальное кольцо — тонкое, стёртое. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Захотелось сорвать и выбросить в окно. Но я не стала. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Любаша, если обидели, сначала посчитай до десяти, а потом решай, что делать».
Я досчитала до двадцати. Потом встала, умылась ледяной водой и достала из ящика старую записную книжку. Нашла телефон МФЦ — записывала, когда оформляла маме инвалидность.
В трубке долго играла музыка. Женский голос объяснил, что запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше приехать лично. Я сказала, что приеду. Прямо сейчас.
Было около трёх. Вадик гремел на кухне — наверное, жарил яичницу. Я вышла в коридор, надела пальто.
— Ты куда? — спросил он, не оборачиваясь. Сковородка шипела.
— За хлебом. К ужину ни крошки.
— А, ну давай, и мне сигарет возьми.
Я вышла. В лифте меня колотило. Не от страха — от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я не делала ничего без его одобрения. Даже цвет обоев выбирали вместе, а он потом сказал: «Бежевый — скукота, надо было зелёный». И я промолчала.
В МФЦ было пусто. Девушка в окошке долго смотрела документы.
— Вы точно хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру.
— Точно.
Она застучала по клавишам. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с бумажкой. Сунула её во внутренний карман пальто, туда, где лежал телефон с записью.
Домой вернулась с батоном и пачкой его любимых сигарет. Вадик лежал на диване, смотрел боевик. Я прошла на кухню, включила чайник. На сковородке — пригоревшие остатки яичницы. Помыла. По привычке.
Около семи в дверь позвонили. Вадик вскочил, одёрнул футболку.
— А, это ко мне. Люб, чайник поставь, человек хороший придёт.
Я кивнула.
В коридор вошёл мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадик засуетился, заулыбался.
— Познакомьтесь. Олег Борисович, риэлтор. По поводу квартиры вопрос решаем.
Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на Вадика — на его самодовольное лицо.
— Вадик, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёгой?
Он замер. Улыбка сползла медленно, как плохо приклеенные обои.
— Что? Ну… было дело, а что?
— Ты назвал меня деревянной женой. И сказал, что нашёл покупателя на мою квартиру. И что я ничего не узнаю.
Повисла пауза. Риэлтор переступил с ноги на ногу. Вадик сначала побледнел, потом щёки пошли неровными пятнами.
— Ты чего несёшь, Люб? — начал он, но я подняла руку.
— Не надо. Я всё слышала. Вот.
Я достала телефон и включила запись. Его голос заполнил комнату: «Жена у меня деревянная… покупателя на её квартиру я уже нашёл… она мне верит… домработница бесплатная…»
Риэлтор отступил к двери.
— Вадим, вы не говорили, что есть нюансы.
Вадик смотрел на меня, как на чужую.
— Ты записывала? Следила за мной? — зашипел он.
— Я стояла за дверью с пакетами продуктов, которые купила на свою зарплату, чтобы ты, Костик и его девушка ели ужин. А ты в это время торговал моим домом. Моим, Вадик. Не нашим. Маминым.
Он шагнул ко мне, но я продолжила спокойно:
— И ещё. Сегодня я была в МФЦ. И поставила запрет на любые действия с квартирой без моего личного присутствия. Так что твой покупатель, — я кивнула на риэлтора, — может идти искать другой вариант. Этот больше не продаётся.
Риэлтор попятился.
— Я, пожалуй, пойду. Вадим, созвонимся. Извините.
Он выскользнул за дверь.
Мы остались вдвоём. Вадик стоял посреди комнаты и хватал ртом воздух, как рыба на берегу.
— Ты что наделала? Ты разрушила всё! У нас же были планы!
— У тебя были планы. А у меня была вера. И ты её сегодня растоптал. Назвал деревянной. Ну так вот, дерево, Вадик, оно горит. И я сгорела.
Он сел на диван, обхватил голову руками.
— Люб, прости. Ну сорвалось. Я не хотел. Это Серёга меня подбил…
— Серёга, — усмехнулась я. — Конечно. Всегда кто-то другой виноват. Не ты, который двадцать четыре года жил за мой счёт, пил мой чай, спал на моих простынях и считал меня предметом интерьера.
Я сняла кольцо. Положила на журнальный столик.
— Завтра подаю на развод. Квартира останется за мной — это мамино наследство, ты права не имеешь. Вещи соберёшь в течение недели. Костику я сама объясню, он взрослый.
— Люба…
— Не надо. Ты не представляешь, как мне сейчас легко. Впервые за много лет я не думаю, что надо приготовить ужин. Я думаю, что у меня есть дом. И есть я сама.
Я ушла в спальню, закрыла дверь. Телефон пискнул — сообщение от подруги: «Ну что, как день прошёл?»
Набрала ответ: «Отлично. Я перестала быть деревянной».
Утром проснулась в семь. Вместо того чтобы бежать ставить чайник для Вадика, потянулась, накинула халат и пошла варить кофе. Для себя. Молотый, с корицей. Вадик пил только растворимый. А я всегда любила зерновой.
Он вышел из комнаты с мятым лицом, посмотрел на турку в моей руке.
— А мне?
— А тебе, Вадик, пора искать новую домработницу. Деревянные иногда оживают.
Я сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим. Руки всё ещё дрожали, и чашка стукнула о зубы. Но это был самый вкусный кофе в моей жизни. Потому что я варила его только для себя.
В дверь позвонили. Я поставила чашку, пошла открывать. На пороге стоял Олег Борисович, риэлтор. Без портфеля, в той же верхней одежде, но вид растерянный.
— Извините, что рано. Я, собственно, вот зачем. Ваш супруг вчера упоминал, что квартира ваша, но я не знал… В общем, я хотел бы предложить вам свои услуги. Как собственнице. Если вдруг решите что-то менять, продавать или покупать — я помогу. Честно. Без нюансов.
Я опешила. Стояла и смотрела на него. Из кухни выглянул Вадик с перекошенным лицом.
— Ты что здесь делаешь? — рявкнул он.
— Работаю, — спокойно ответил Олег Борисович. — У меня теперь новый клиент.
Он протянул визитку. Я взяла, повертела в руках. Потом посмотрела на Вадика, на его беспомощное бешенство, на риэлтора с профессиональной улыбкой.
— Знаете, Олег Борисович, я подумаю. Но не сегодня. Сегодня у меня планы — я покупаю кошку. И, возможно, новую сковородку.
Риэлтор кивнул, попрощался и ушёл. Вадик что-то пробурчал и скрылся в комнате. А я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и засмеялась. Тихо, почти неслышно. Впервые за много лет я смеялась утром в собственной прихожей.
Кофе допивала уже с улыбкой. И думала о том, что кошку назову Мартой. В честь той, что жила у нас в детстве, пока папа не отдал её соседям — «шерсть по всей квартире». Теперь у меня будет своя Марта. И никто не скажет, что шерсть — это проблема.
