Телефон лежал экраном вниз, между солонкой и хлебницей. Красная точка записи мигала, но Галина Петровна не смотрела на стол. Она смотрела на Лиду.
— Ты ничего не получишь. Ни квартиры, ни машины, ни гаража. Серёжа — мой сын. Всё моё.
Лида молчала. Крошки от сушки падали на скатерть, которую они с Серёжей купили в Анапе три года назад. Тогда он ещё был жив.
Сорок дней прошло. Сорок дней, за которые Галина Петровна приходила одиннадцать раз. Лида считала. У неё вообще была привычка считать, потому что двенадцать лет работы бухгалтером в районной поликлинике приучают к точности.
В первый раз свекровь пришла на третий день после похорон. Забрала часы Сережи. «На память», — сказала. Лида отдала.
Во второй унесла зимнюю куртку и ботинки.
— Ему уже не нужно, а племяннику пригодится.
Лида кивнула.
На пятый визит Галина Петровна привела знакомого нотариуса, розовощёкого мужчину в тесном пиджаке, который ходил по квартире и фотографировал комнаты на телефон. Лида тогда впервые спросила:
— Зачем это?
— Затем, что я тут прописана была до девяносто восьмого. Имею право.
Она не была прописана. Лида проверила. Но промолчала.
Седьмой визит: Галина Петровна пришла с клетчатой сумкой и начала собирать книги. Техническую литературу оставила. Взяла Довлатова, Трифонова, Бродского.
— Племянник любит читать, — объяснила она.
Лида стояла в дверях и смотрела. Бродский лёг в сумку лицом вниз. Надо было заранее убрать. Но нельзя знать, за чем придут в следующий раз. Можно только привыкнуть к тому, что всякий раз уносят что-то.
А потом начались разговоры.
Галина Петровна садилась на кухне, наливала себе чай из Лидиного чайника и рассказывала, как будет. Квартиру нужно продать. Деньги поделить. Но не пополам, нет. Она мать. Она вложила в эту квартиру, когда давала Серёже на первый взнос.
— Четыреста тысяч я дала, — говорила она, постукивая кольцом по столу. — Ты помнишь.
Лида помнила другое. Первый взнос они с Серёжей копили два года, откладывая с двух зарплат, отказывая себе в отпуске, и Галина Петровна не дала ни копейки. Серёжа тогда сказал:
— Мама предложила помочь, но я отказался. Мы сами.
Лида помнила это. Помнила даже интонацию: не гордость, а тихое упрямство. Но спорить с Галиной Петровной было бесполезно, потому что свекровь обладала голосом, который заполнял комнату до потолка и не оставлял места для возражений.
На восьмой визит Лида включила диктофон.
Не из хитрости. Из усталости. Она уже не могла запомнить, что именно свекровь говорила в прошлый раз, потому что всякий раз версия менялась. То четыреста тысяч, то шестьсот. То квартира записана на Серёжу, то «мы договаривались на мамино имя». Цифры плыли, факты путались, и Лида начинала сомневаться в собственной памяти. А это было хуже всего остального.
Она боялась не суда. Не выписки. Не клетчатой сумки.
Она боялась дня, когда сама скажет себе:
— Может, и правда была договоренность. Может, я просто не знала.
Приложение для записи она скачала в ночь после восьмого визита, в половину второго, сидя на кухне с холодным чаем. Называлось оно скучно, функционально, без претензий. Записывало в фоне. Сжимало файлы.
Записей набралось три.
Первая с восьмого визита: Галина Петровна признаёт, что квартира оформлена на Серёжу, но «это была ошибка, мы хотели на меня». Говорит спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. Голос уверенный. Ни тени сомнения.
Вторая получилась случайно: Лида вышла на лестницу вынести мусор, а телефон оставила на подоконнике. Вернулась и услышала, как свекровь разговаривает с кем-то по своему телефону. С соседкой, как выяснилось потом.
— Невестку надо выписать, пока она не опомнилась. Я одна осталась, мне квартира нужна.
Голос другой: тихий, деловой. Для своих.
Третья случилась в тот самый день, когда телефон лежал между солонкой и хлебницей.
— Ты ничего не получишь, — сказала Галина Петровна и отпила чай.
— Почему?
— Потому что я мать. А ты кто? Жена? Жёны приходят и уходят. Детей вы не нажили. Чужая.
Чашка в руках Галины Петровны была белая, с синими васильками. Сережа подарил её Лиде на восьмое марта. Когда они еще жили в съёмной однушке. Принёс эту чашку, завернутую в газету, и торт, немного помятый, потому что нёс в одной руке, а в другой держал тюльпаны. Сказал:
— Торт пострадал, но он вкусный, я проверил в магазине.
Лида тогда засмеялась. Первый раз за неделю, они тогда поругались из-за чего-то незначительного и почти неделю разговаривали только по делу.
Торта давно нет. Тюльпаны засохли и рассыпались через три дня. Лида забыла поменять воду. А чашка осталась.
И вот из неё пила Галина Петровна.
— Я никуда не уйду, — сказала Лида.
Галина Петровна усмехнулась. Поставила чашку.
— Уйдёшь. Я в суд подам.
— Подавайте.
Что-то в голосе Лиды изменилось. Свекровь это уловила, потому что перестала жевать сушку и посмотрела внимательнее. Долгая пауза. За окном прошла машина. Потом ещё одна.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет. Я просто записываю.
Часы на стене отсчитали четыре секунды. Галина Петровна перевела взгляд на стол, нашла телефон, увидела экран, который Лида повернула к ней.
Красная точка. Таймер: 00:14:37.
Свекровь не вскрикнула. Она очень медленно отодвинула чашку, встала и взяла сумку с подоконника. Пальцы, унизанные кольцами, двигались чуть быстрее обычного.
— Это незаконно, — сказала она от двери.
— Может быть. Но там, на первой записи, вы говорите, что квартира Серёжина. А на второй рассказываете соседке, как собираетесь меня выписать обманом. Любой судья послушает.
Галина Петровна стояла в дверном проёме, одной рукой держась за косяк. Лида смотрела на эту руку. На кольца. Одно из них, широкое, золотое, было обручальным. Муж Галины Петровны умер восемь лет назад. Она его не снимала.
— Ты всё это подстроила.
— Я двенадцать лет веду бухгалтерию. Я ничего не подстраиваю. Я фиксирую.
Свекровь ушла. Дверь закрылась мягко, без хлопка, и это было страшнее любого крика.
Лида выключила запись. Постояла в прихожей, слушая, как затихают шаги на лестнице — три пролёта вниз, потом хлопок двери подъезда. Потом тишина.
Она вернулась на кухню. Собрала крошки от сушек в ладонь, ссыпала в мусорное ведро. Потом вымыла чашку с васильками. Тщательно, двумя руками, как моют что-то хрупкое. Вытерла полотенцем и поставила на полку, рядом с Сережиной кружкой, из которой он пил каждое утро и которую Галина Петровна почему-то забрать не догадалась.
Та кружка была некрасивая. Тёмно-зелёная, с отколотой эмалью на дне. Он купил её на заправке лет пять назад, когда ездил в командировку и забыл свою. Сказал потом:
— Там выбора не было. Или эта, или с динозаврами. Я взял без динозавров, потому что они смотрели на меня осуждающе.
Тогда сказала, что ему нужно было взять с динозаврами. Они смеялись. Кружка прижилась.
Лида поставила свою чашку рядом с ней. Немного подвинула, чтобы между ними оставался зазор, но не слишком большой.
Почти так же они стояли с Серёжей в метро, когда было много народу.
В суд свекровь не подала. Ни через неделю, ни через месяц. В октябре Лида видела её у магазина. Галина Петровна шла со своей клетчатой сумкой, медленнее обычного. Лида хотела окликнуть, но не окликнула. Не потому что побоялась. Просто не знала, что сказать.
Они разошлись в разные стороны.
В декабре Галина Петровна позвонила. Голос был другой. Не тот, который заполнял комнату до потолка. Обычный голос немолодой усталой женщины.
— Лида, у тебя есть та фотография, где он рядом с морем? В Крыму, помнишь, вы ездили.
— Есть.
— Пришли, если не сложно.
— Пришлю.
Лида нашла фотографию в телефоне. Серёжа стоял на берегу, жмурился от солнца, придерживал волосы рукой: ветер был сильный в тот день. Они тогда поругались из-за маршрута, потому что Лида хотела ехать через горы, а Серёжа по трассе. Потом три часа молчали в машине, пока не остановились у магазина и Серёжа не купил мороженое: два стаканчика, протянул ей молча. Она взяла. Так и помирились.
На фотографии этого не видно. Видно только солнце и море, и Сережа улыбается, потому что через пять минут они нашли кафе с хорошим кофе и сидели там час, смотрели на воду и почти не разговаривали.
Лида отправила эту фотографию. И ещё три, которые свекровь не просила: Серёжа на даче, Серёжа на корпоративе. Немного смущенный, в галстуке, который терпеть не мог. Серёжа спит на диване, рядом книга, раскрытая страницами вниз.
Галина Петровна ответила через час. Написала только: «Спасибо».
Лида прочитала это сообщение, убрала телефон в карман и пошла варить кофе. За окном было холодно, стёкла запотели изнутри. Она провела пальцем по стеклу: просто так, без цели и посмотрела на улицу через мутную полосу.
Больше про квартиру никто не заговаривал.
Записи Лида не удалила. Они лежали в папке, которую она назвала «Бухгалтерия». Три файла. Не очень длинные. Она иногда думала, что надо бы их стереть. Рука не поднималась стереть..
Лида налила кофе. Сделала глоток.
За окном пошёл снег.
