— Иришка, скоро будет дома, за её здоровье! — этот голос Вадима просочился сквозь обивку двери раньше, чем я вставила ключ.
Я замерла в коридоре. В руках — синий пакет с тапочками и та самая хрустящая выписка, которую я берегла как пропуск в новую, спокойную жизнь. В выписке было четко напечатано: «Щадящий режим. Избегать стрессов».
Но за дверью выли. Там хриплый голос из колонки надрывался про рюмку чего-то крепкого на столе, а мужской хохот перекрывал даже эти децибелы.
Я толкнула дверь. Она не была заперта — в нашем доме всегда «проходной двор», когда у Вадима душа требует размаха. А требует она его часто. Где-то три раза в неделю.
В нос ударил густой, запах жареного жира, дыма и чего-то крепкого. Тот самый «аромат», от которого в моем нынешнем состоянии сразу мутит.
В прихожей свалка. Чьи-то стоптанные кроссовки, грязные ботинки, женские сапоги с налипшим песком. Мои домашние тапочки Вадим задвинул под банкетку, в самую пыль.
— О, явилась! — Вадим вывалился из кухни. Рубашка расстегнута на три пуговицы, на животе — красное пятно от соуса.
— Ребята, выходите! Виновница в студии! Мы тут за твой шов уже вторую распечатали!
— Вадим, выключи музыку, — я не узнала свой голос. Он был тихим и каким-то плоским.
— Мне нужно лечь.
— Да ладно тебе, ты же дома, а не в больнице. Не кисни! — он попытался обхватить меня за плечи, и я почувствовала запах несвежего праздника.
— Люди соскучились, переживали. Пять минут посиди с нами, чисто символически. Ты же дома!
Обглоданная кость на тумбочке
Я прошла в спальню, надеясь на тишину. Закрыла дверь.
Но спальни больше не было. На нашей кровати, на чистом жаккардовом покрывале, лежала гора курток. Штук десять. Тяжелые, кожаные, пахнущие улицей и чужим дешевым парфюмом. Они лежали вповалку, как туши.
А на моей прикроватной тумбочке, рядом с лампой, стояла тарелка. На ней сиротливо белела обглоданная куриная кость и засохшая капля белого соуса.
Вот так. Тишина.
Вадим зашел следом, пошатываясь.
— Ир, ну ты чего такая кислая? Глянь, сколько народа пришло! Даже Лариска с третьего этажа заглянула.
— Лариса? Которая полгода назад уверяла, что ты ей помогал «кран чинить» до двух ночи?
— Ну, старое помянула… Она ж от души!
Я посмотрела на кость. Потом на куртки. И поняла: Вадим — человек широкой души. Настолько широкой, что в ней не нашлось места для одного маленького, уставшего человека со швом в боку. Мое выздоровление для него — просто повод. Очередная «днюха», где именинник лишь декорация.
— Убери это всё, Вадим. Сейчас же.
— Ой, началось… — он картинно вздохнул.
— Вечно ты праздник портишь.
Убежище за кафельной дверью
Я ушла в ванную и заперлась.
Там, на раковине, стояла открытая банка напитка. Рядом чей-то пепел. На полке с моими дорогими кремами, которые я так ждала из больницы, теперь валялась чья-то помада. Нарочито-фиолетовая, вульгарная. Ларискина.
Я села на закрытую крышку унитаза и прижалась лбом к холодному кафелю. В груди не просто ныло, там горело.
Помню, как десять лет назад я слегла с тяжелым гриппом. Температура под сорок. А Вадим привел друзей «болеть за наших». Сказал тогда: «Ты всё равно спишь, а пацанам футбол посмотреть негде, у Сереги жена рожает».
Или когда я из роддома вернулась с младшим? В квартире был дым коромыслом, потому что «мы обмывали ножки». Сын орал, я рыдала, а Вадим искренне обижался: «Мы же за наследника пьем, ты что, не рада?»
Ничего не изменилось. За тридцать лет — ни на йоту.
Я достала телефон. Пальцы онемели.
Анна Петровна ответила сразу. Бывший завуч, женщина-кремень, которую Вадим боялся до икоты, но всегда называл «мамочкой».
Я не стала жаловаться. Просто открыла дверь ванной и вытянула руку с телефоном в коридор. Там как раз затянули: «Ой, мороз, мороз…»
— Ты слышишь? — спросила я, вернувшись в ванную.
— Слышу, деточка, — голос свекрови был ледяным.
— Ты где?
— В ванной. В спальне на кровати куртки. На тумбочке кости. Вадим говорит, что я «не имею чувства юмора».
— Жди. Пятнадцать минут. Ничего не делай.
Эти пятнадцать минут я слушала, как за дверью Лариска громко рассуждает о том, что «Ирка всегда была с гонором, а мужику простор нужен».
Тишина завуча
В дверь ударили один раз. Тяжело. По-хозяйски.
Хохот на кухне смолк не сразу, но когда Анна Петровна вошла в квартиру, музыка оборвалась как по команде. Я вышла из ванной.
Свекровь стояла в прихожей, не снимая строгого пальто. Она только перебирала свои янтарные бусы.
— Так, — её голос не был громким, но в нем слышался скрип школьного мела по доске.
— Взяли свои шмотки и вон отсюда. Три минуты.
— Мам, ну ты чего, мы же за здоровье… — Вадим попытался изобразить улыбку, но под взглядом матери осекся.
— За чьё здоровье, Вадик? За Ирино? Которая после наркоза? — она шагнула в кухню.
— Вы, господа хорошие, сейчас тихо встаете и исчезаете. Кто не успеет — завтра я лично позвоню вашему руководству. Благо, все номера у меня есть.
Один из друзей Вадима, толстый Серега, попытался было забрать тарелку с мясом, но Анна Петровна просто посмотрела на его руку. Рука отдернулась.
Через две минуты в прихожей была давка. Куртки со спальни свекровь выносила лично — охапкой, не разбирая, где чья. Просто выкидывала их на лестничную клетку, на грязный бетон.
Лариска выскочила последней, пытаясь на ходу натянуть сапог.
— Невежливо это… — пискнула она.
— Вон, кукла на чайник, — отрезала Анна Петровна и захлопнула дверь.
Карбонад для эгоиста
Тишина наступила такая, что было слышно, как в ванной капает кран.
Свекровь прошла на кухню. Послышался грохот кастрюли и звон посуды.
— Мама, ну я же как лучше хотел! — Вадим ныл, как побитый школьник.
— Я же ей мясо купил, карбонад!
— Карбонад? — Анна Петровна гремела губкой по тарелкам.
— Ты купил мясо, которое ей нельзя. Там чеснок, жир и специи. Ты купил его для себя, Вадик. Чтобы было чем закусывать. Ты за тридцать лет так и не понял, что твоя жена — не бесплатное приложение к твоим банкетам.
Я сидела в спальне на краю кровати. В груди больше не горело — там была апатия. Тяжелая, как одеяло.
— Иди спать, Ирочка, — свекровь вошла в комнату. Она уже перестелила постель — откуда только силы взялись. Пахло свежестью и порошком, а не табаком.
— Я всё вымою. А этот… пусть на кухне сидит. Думает. Если есть чем.
Я заснула под монотонный звук льющейся воды. Свекровь мыла гору жирных тарелок. Вадим молчал.
Утро в чистой клетке
Утром он пришел с подносом. Чай, те самые пирожные «картошка», которые я когда-то любила.
— Ириш, ну прости… Бес попутал. Ребята насели, мол, надо отметить возвращение. Я ж от души.
Он поставил поднос на тумбочку — туда, где вчера лежала кость.
— Вадим, — я села в кровати.
— Ты же вчера сказал: «Ты дома, а не в клинике».
— Ну сказал, — он радостно закивал, думая, что прощен.
— Так вот. Ты дома. А я — нет.
Я начала собирать сумку. Ту самую, больничную. Вадим стоял и смотрел, как я складываю халат, тапочки, выписку.
— Ты чего? Надолго?
— Навсегда, Вадим.
Анна Петровна уже ждала в коридоре. Она не сказала сыну ни слова. Просто взяла мою сумку.
Мы вышли в подъезд. Я обернулась на нашу дверь. Она выглядела как обычная дверь, но я знала — за ней остался человек, который никогда не повзрослеет.
Дома — это там, где тебя берегут. А в этой квартире берегли только запасы в холодильнике и «хорошее настроение» друзей.
Сели в такси. Мы ехали к Анне Петровне, в её тихую квартиру с окнами на парк. Там не будет Лепса. Там не будет Ларисок. Там буду я.
А Вадим… Пусть празднует. Один. Ему же так не хватало простора.
А ваши мужья тоже считают, что «обмыть» событие важнее, чем просто дать вам отдохнуть?
