— Сними это, Кира. Ты в этом лифчике как перетянутая колбаса в «Пятёрочке».
Артур не разулся. Стоил в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и разглядывал меня так, словно я была не женой, а подозрительным узлом на конвейере. Я замерла с лопаткой над сковородой. Яичница уже начала пускать пузыри и пахнуть гарью, но я боялась шевельнуться.
— Я просто хотела… — я запнулась, переложила лопатку в левую руку, потом обратно. Ручка была липкой. — Ужин готов. Ты поздно сегодня.
— Поздно? — Артур усмехнулся, стянул куртку и бросил её на стул. — Я работал. А ты, видимо, весь день решала, какой из своих изъянов выставить на первый план. Кира, ты на себя в зеркало смотрела? Только честно. Без этого вашего женского «я прекрасна в любом весе».
Он подошёл ближе. От него пахло офисным кофе и чем-то резким, мужским. Артур работал в отделе продаж того же холдинга, где я инспектировала детали в цехе номер четыре. Он всегда выглядел как с иголочки. А я… я была просто Кирой. С хвостом на затылке и вечным запахом машинного масла, который, казалось, въелся даже в домашний халат.
Я поставила сковороду на холодную конфорку. Руки стали холодными. Я знала этот тон. Сейчас начнётся инспекция.
— В тебе нет эстетики, понимаешь? — Артур взял со стола моё яблоко, повертел его и положил обратно. — Я сегодня в кафе видел женщину. Ей лет сорок пять. Но она… она как отполированная деталь. А ты — как заготовка, которую бросили под дождь.
— Артур, я устала. На заводе сегодня была проверка, третья смена накосячила с допусками…
— Не переводи тему на свои железки. Мы о тебе говорим. Я за пять минут могу составить список, почему ты выглядишь как уродина. Хочешь? Для твоего же блага. Чтобы ты хоть понимать начала, почему я на тебя в постели смотреть не могу без выключенного света.
Он достал из кармана блокнот. Маленький такой, с кожаной обложкой. Он туда записывал планы по продажам.
— Первое, — он ткнул пальцем в сторону моего лица. — Носогубные складки. Ты когда улыбаешься, у тебя там заломы, как у шарпея. Второе — брови. Почему они разные? Одна выше, другая ниже. Это асимметрия, Кира. Это брак.
Я молчала. Смотрела на его рот. Он говорил быстро, чётко, как на планерке. Я считала его мигания. Девять раз за минуту. Нервничает? Или просто наслаждается моментом?
— Третье — шея. Кольца Венеры? Нет, это просто складки жира, хотя ты вроде не толстая. Просто рыхлая. Четвёртое — пигментация под глазом. Как будто ты не умывалась неделю. Пятое…
Я переставила солонку на край стола. Потом передвинула её обратно в центр. Артур продолжал. Он заполнил уже половину страницы. Его почерк был каллиграфическим.
— Одиннадцатое — ногти. Эта форма «лопатой»… кто тебе сказал, что это красиво? И двенадцатое. Самое главное. Твой взгляд. У тебя глаза как у побитой собаки. Это отталкивает, Кира. Ты сама себя не уважаешь, почему я должен?
Он закрыл блокнот с сухим хлопком.
— Я это всё к чему. Мать завтра приедет. Она опять будет спрашивать, почему мы не ходим в свет. А мне стыдно, Кира. Реально стыдно тебя показывать. Исправь это. Ну, не знаю… сходи куда-нибудь. Маски там поделай. Или лицо попроще сделай.
Артур похлопал меня по плечу. Рука была тяжёлой.
— Я в душ. Яичницу сам съешь, я в кафе перекусил.
Он вышел. Я осталась стоять у плиты. На подоконнике стоял мой рабочий рюкзак. Там, во внешнем кармане, лежал перманентный маркер. Красный. Мы им на заводе помечаем детали, которые не подлежат восстановлению. «Окончательный брак», — так это называется в техкарте.
Я подошла к рюкзаку. Пальцы нащупали холодный пластиковый корпус маркера.
— Хорошо, — сказала я в пустоту. (Ничего не было хорошо).
Я достала маркер. Сняла колпачок. Он пах спиртом и химией. На стене висело зеркало — маленькое, в дешевой пластиковой раме. Я подошла к нему.
Сначала я обвела носогубные складки. Две жирные красные дуги. Потом — пигментное пятно. Маркер царапал кожу, оставляя липкий след. Я нарисовала стрелку у правой брови — той, что была «не на месте». Обвела шею.
Я не плакала. Я просто маркировала партию.
В ванной зашумела вода. Артур запел какую-то дурацкую песню из рекламы. Я смотрела на своё отражение. Теперь я была похожа на схему для разделки туши. Или на чертёж, по которому прошелся злой учитель.
Я прошла в комнату. Наши чемоданы лежали на шкафу. Я достала свой. Тот, который покупала сама, когда мы ещё только начинали жить вместе.
Артур вышел из душа, обмотанный полотенцем. Увидел меня. Остановился.
— Это что за перформанс? — он прищурился. — Кира, ты что, реально маркер на лицо намазала? Ты вообще в адеквате?
— Двенадцать изъянов, Артур, — я застегнула молнию на чемодане. Внутри было только самое необходимое. Смена белья, документы, зарядка. Остальное — пыль. — Я всё пометила. Чтобы тебе было удобнее.
— Смой это немедленно. Завтра мама… Ты что, чемодан собрала? Куда ты собралась на ночь глядя? К своей этой… Ленке?
Я взяла телефон. В приложении банка висел остаток — те деньги, что остались от продажи бабушкиного дома в Сызрани. Мы на них купили эту квартиру, но оформили её как-то хитро, через дарственную от его матери, «для страховки». Только деньги со счёта на счёт переводила я. И выписки у меня в почте. Артур об этом не думал. Он думал, что я дура.
— Квартира куплена на мои деньги, Артур. Завтра я иду в МФЦ. Будем решать вопрос с твоей «дарственной». Юристы на заводе говорят, что бездоговорной перевод целевых средств — это хороший зацеп.
— Каких юристов? Ты когда успела? — Артур сделал шаг ко мне. Его лицо налилось краснотой. — Ты же сидела тут, яйца жарила!
— Я не успела. Я просто знаю, где у нас лежат документы.
Я пошла к двери. Маркер на лице стягивал кожу. Было неудобно. Но очень понятно.
— Ты уродина, Кира! — крикнул он мне в спину. — С этим художеством ты вообще никому не нужна! Вернёшься через два дня, когда жрать захочется!
Я вышла в подъезд. Холодный воздух ударил в лицо. На первом этаже у зеркала в лифте я остановилась. Красные линии горели на коже.
— Брак, — прошептала я.
Лифт поехал вниз.
Ночь в дешевой гостинице у вокзала пахла хлоркой и старыми матрасами. Я сидела на краю кровати и пыталась оттереть маркер мылом. Кожа горела, стала пунцовой, но красные полосы сидели намертво. Промышленная краска — это вам не косметика. Она впитывается в поры, как клеймо.
Я смотрела в маленькое зеркало над раковиной. Вид был жуткий. Истерзанное лицо, красные разводы. Я должна была чувствовать ужас. Должна была думать о том, как завтра пойду на работу. Но вместо этого я думала о поршнях.
Если на поршне есть микротрещина, его нельзя закрасить. Его нельзя «полюбить» или «принять таким, какой он есть». Его нужно отправить в переплавку. Иначе мотор заклинит на трассе. На скорости сто двадцать километров в час. И тогда погибнут люди.
Мой «мотор» заклинило уже давно.
В два часа ночи пискнул телефон. Артур.
«Кира, хватит ломать комедию. Умойся и ложись спать. Мать приедет к десяти. Если она тебя увидит в таком виде, она решит, что я тебя бью. Ты этого хочешь?»
Я не ответила. Положила телефон экраном вниз.
Утром я зашла в аптеку, купила самый сильный антисептик на спирту и ватные диски. Кое-как, до крови раздирая щеки, я стерла основные линии. Остались розовые тени, как после ожога. На работе я надела маску. Сейчас все в масках, никто не спросит.
В цехе было шумно. Пресс работал ровно: бух, бух, бух. Я шла вдоль линии, проверяя замеры. Моя помощница, Катя, подошла с планшетом.
— Кира Михайловна, по третьей линии опять отклонение. Три микрона. Пропускаем?
Я посмотрела на деталь. Блестящий стальной цилиндр. Идеальный на вид.
— Нет. В брак.
— Но там всего три микрона! Заказчик даже не заметит…
— Я заметила, — отрезала я. Голос был сухим, чужим. — Пиши акт. Всю партию — под нож.
Катя пожала плечами и ушла. А я стояла и смотрела на этот цилиндр. Артур прав в одном: я действительно не умею «просто жить». Я вижу допуски. Я вижу, где криво.
В обед позвонила свекровь. Вероника Аркадьевна.
— Кирочка, здравствуй. Я у вас под дверью. Почему закрыто? Артур сказал, ты на работе, но ключи в вазе не лежат. Где ты их оставила?
— Вероника Аркадьевна, я съехала.
Тишина на том конце была такой плотной, что я услышала, как за стеной цеха гудит трансформатор.
— Что значит «съехала»? Вы поругались? О господи, Кира, ну будь ты умнее. У Артура стресс, план по продажам горит. Он вчера жаловался, что ты совсем за собой следить перестала. Мужчине нужна картинка, вдохновение…
— Я не картинка, — сказала я, глядя на свои руки. Под ногтями всё равно осталась красная пыль от маркера. — Я инженер по качеству. И ваш сын — это некачественный продукт. Я его отбраковала.
Я нажала отбой. Пальцы дрожали. Это было некрасиво. Это было глупо. Но я больше не могла подбирать слова.
Вечером я поехала не в гостиницу, а к родителям. Они жили на окраине Самары, в старой хрущевке. Отец сидел на кухне, чинил радиоприемник. Мама резала капусту.
— Кира? Ты чего без предупреждения? Ой, а что с лицом? Аллергия?
— Обжглась, мам. Немного. Пожить пустите?
Отец поднял голову, посмотрел на мой чемодан. Он сорок лет проработал на том же заводе, что и я. Он знал, как выглядит человек, который только что сдал смену длиной в семь лет.
— Проходи. Чай будешь?
— Буду. Без сахара.
Я сидела в своей старой комнате. Обои с цветочками, стол, за которым я учила сопромат. Артур позвонил снова в девять вечера.
— Кира, мать в истерике. Она говорит, ты ей нахамила. Ты вообще понимаешь, что ты творишь? Я подаю на развод. И учти, квартира оформлена на мать. Ты отсюда выйдешь с тем же чемоданом, с которым пришла. Юрист сказал, твои переводы — это была твоя добрая воля, помощь семье. Ты ничего не докажешь.
— Посмотрим, — сказала я.
— Что ты там посмотришь? Ты нищая! У тебя зарплата — копейки! Кому ты нужна с опаленным лицом и характером как у наждака?
Я отключилась.
В шкафу, в старой папке с дипломами, лежала копия договора купли-продажи бабушкиного дома. И распечатка с назначением платежа. «Оплата по договору… за Киру Михайловну Селезневу». Бабушкин брат, дядя Коля, был дотошным стариком. Он сам оформлял перевод и вписал туда всё, что нужно. Тогда Артур смеялся: «Зачем такие сложности, мы же семья».
Я тогда тоже смеялась.
Сейчас я взяла этот лист. Проверила дату. Печать банка была четкой.
Утром я проснулась от того, что лицо больше не болело. Розовые пятна побледнели. Я накрасилась — густо, как никогда не красилась при Артуре. Плотный тон, яркая помада.
В зеркале отразилась женщина. Не красавица. Не «отполированная деталь». Просто женщина с очень злыми глазами.
На работе меня вызвали в кабинет директора. Артур стоял там же. Он был в своём лучшем костюме, но без галстука. Лицо помятое.
— Кира Михайловна, тут ваш супруг утверждает, что вы… — директор, седой мужик с мозолистыми руками, замялся. — Что у вас нервный срыв. И что вы шантажируете его какими-то документами нашего холдинга.
Артур смотрел на меня с торжеством. Он думал, что нашел слабое место. Моя работа — это было всё, что у меня оставалось.
— Я принес записи, — Артур выложил на стол флешку. — Она вчера в бреду рисовала на себе знаки брака и говорила, что пометила «дефектную деталь». Я боюсь, что она может навредить производству.
Директор посмотрел на флешку. Потом на меня.
— Кира?
Я достала из сумки ту самую бумагу из банка. И вторую — заключение независимой экспертизы по вчерашней партии поршней, которую я забраковала.
— Сергей Петрович, мой муж — сотрудник отдела продаж. Он очень хочет, чтобы партия номер 408 ушла заказчику. Потому что от этого зависит его бонус. А я её забраковала. Потому что там отклонение три микрона. Артур решил, что проще объявить меня сумасшедшей, чем потерять премию.
В кабинете стало тихо. Слышно было, как за окном ворона скребет когтями по карнизу.
— Продажи лезут в ОТК? — голос директора стал низким, опасным. Он не любил «продажников». Он любил металл.
— Я просто хотел помочь! — Артур начал терять уверенность. — Она реально рисовала на лице! Посмотрите на неё! У неё до сих пор пятна!
Я сняла маску. Пятна были почти не видны под слоем пудры.
— Я просто пробовала новую косметику, Сергей Петрович. Неудачно. А Артур… Артур просто устал.
Директор взял флешку и раздавил её каблуком прямо на ковре.
— Иди работать, Селезнева. А ты, — он посмотрел на Артура, — пошел вон из кабинета. Завтра жду объяснительную, почему ты вмешиваешься в работу службы качества.
Артур выскочил в коридор. Я вышла следом. Он прижал меня к стене у кулера.
— Ты… ты тварь, Кира. Ты всё спланировала!
— Нет, Артур. Я просто инженер. Я вижу брак и ставлю метку.
Я пошла к лифту. Шаги были легкими. В сумке лежал красный маркер. Завтра мне нужно было проверить еще шесть сотен деталей.
Суд прошел быстро. На удивление. Артур пришел с адвокатом — молодым парнем в слишком узком пиджаке. Тот долго говорил про «дарственную», про то, что деньги жены в браке становятся общими, и прочее, прочее.
Я сидела молча. У меня не было адвоката. У меня был лист из банка с четким назначением платежа и свидетель — дядя Коля, который приехал из Сызрани в своем лучшем пиджаке, пахнущем нафталином.
— Деньги были целевые, — сказал судья, скучающая женщина с усталыми глазами. — Назначение платежа указано корректно. Квартира признается раздельной собственностью истицы.
Артур дернулся.
— Как так? Вероника Аркадьевна же дарственную писала!
— На чужие деньги нельзя написать дарственную, — судья закрыла папку. — Свободны.
Мы вышли в коридор. Свекровь ждала у входа. Она выглядела постаревшей.
— Кира, это же подло. Ты оставила его ни с чем. У него же кредиты… машина…
— Машину я не трогаю, — я поправила сумку на плече. — Пусть ездит. На ней всё равно скоро коробка полетит, я слышала, как она свистит.
Артур стоял у окна и курил, хотя в суде курить было нельзя. К нему подошел охранник, что-то сказал. Артур огрызнулся, бросил бычок в горшок с фикусом.
— Ты пожалеешь, — бросил он мне, когда я проходила мимо. — Ты теперь одна. Со своими железками. Кому ты нужна, такая правильная?
— Мне, — ответила я.
Я вышла на крыльцо. Светило яркое самарское солнце, отражаясь от стеклянных фасадов новостроек. Воздух был горячим, сухим.
Вещи Артура я выставила в подъезд еще утром. Три больших чемодана и коробка с его любимыми дисками. Замки я сменила. Это заняло сорок минут и стоило три тысячи рублей. Мастер попался толковый, предложил поставить бронированную накладку. Я согласилась. Лишний уровень защиты — это всегда по ГОСТу.
Вечером я вернулась домой. В квартире было тихо. Пахло лавандовым освежителем, которым я пыталась вытравить запах его одеколона.
На кухонном столе лежала та самая яичница. Она засохла, превратившись в желтую пластмассу. Я взяла сковородку и вывалила мусор в ведро.
Вымыла посуду. Насухо вытерла стол.
Достала из сумки красный маркер. Покрутила его в руках. Хотела выбросить, но передумала. Хороший инструмент. Промышленный.
Я зашла в ванную. Включила свет. Пятна на лице почти исчезли. Кожа восстановилась. Только под бровью осталась крошечная розовая точка.
Я посмотрела на неё. И улыбнулась. Заломы у рта, конечно, никуда не делись. И шея была не как у лебедя.
Но допуски были в норме.
Пришла смс от мамы: «Папа спрашивает, не хочешь ли ты в субботу на дачу. Там насос барахлит, он не разберется никак».
Я ответила: «Приеду. Посмотрим, что там с клапаном».
Где он сейчас — у мамы или уже у неё?
Ключи от квартиры лежали на тумбочке — новые, блестящие, тяжелые.
Впервые за неделю я спала без берушей.
