Решение провести отпуск на даче у свекрови с самого начала казалось мне сомнительным.
Но Вадиму, моему мужу, срочно требовался покой и единение с природой. Он посчитал поездку к маме идеальным вариантом.
Особенно пикантной ситуацию делало то, что вместе с нами на природу отправился наш питомец — серый африканский жако по имени Арчибальд.
Тамара Генриховна была женщиной стальной закалки.
Ее участок в шесть соток напоминал армейский плац идеальной формы: ни одного сорняка, грядки выстроены по линейке, а яблони, казалось, плодоносили по команде «Смирно!».
Меня она воспринимала как неизбежное стихийное бедствие, Вадима считала несмышленым ребенком.
А вот Арчибальда… Арчибальда она искренне и глубоко ненавидела.
Эта неприязнь была абсолютно взаимной.
Арчибальд, обладавший интеллектом пятилетнего ребенка и характером престарелого диктатора, быстро понял, кто на этой территории считает себя главной. И начал методичную осаду.
Первые дни на даче превратились в изощренную психологическую дуэль.
Клетку с Арчибальдом поставили на открытой террасе, чтобы птичка «дышала свежим воздухом». Птичка дышала. И комментировала.
Стоило Тамаре Генриховне согнуться над любимыми гладиолусами, как с террасы доносился скрипучий, стариковский кашель и фраза, скопированная из какого-то медицинского сериала:
— Радикулит, батенька! Это все от злобы!
Когда свекровь пыталась руководить Вадимом, заставляя его копать траншею под новый парник, Арчибальд громко и четко свистел, как надсмотрщик, и орал:
— Солнце еще высоко! Работай, негр, работай!
Вадим бледнел, я кусала губы, чтобы не рассмеяться. А Тамара Генриховна сжимала в руках секатор с такой силой, что белели костяшки пальцев.
Но точка кипения была пройдена на пятый день.
Тамара Генриховна гордилась своим газоном. Она стригла его специальными ножницами и гоняла с него даже бабочек.
Арчибальд, внимательно понаблюдав за этим священнодействием, научился идеально имитировать звук включенной газонокосилки, сопровождаемый радостным воплем соседского мальчишки:
— А ну, поберегись!
Свекровь, отдыхавшая в шезлонге, трижды за день вскакивала в предынфарктном состоянии, пытаясь спасти свою траву от несуществующего вандала.
В ту пятницу мы с Вадимом решили съездить на строительный рынок за новыми шлангами. Тамара Генриховна сослалась на давление и осталась дома.
Как только наша машина скрылась за поворотом, «больная» чудесным образом исцелилась.
Она решительным шагом подошла к террасе. Арчибальд сидел на своей жердочке, меланхолично луща арахис, и смотрел на нее сверху вниз.
— Ну что, изверг пернатый, — зловеще прошептала свекровь, оглядываясь по сторонам.
Убедившись, что соседей нет, она подошла вплотную к клетке.
— Достал ты меня. Пора тебе познакомиться с суровой российской фауной.
Тамара Генриховна широко распахнула балконную дверь, ведущую в сад, а затем щелкнула задвижкой на клетке. Дверца приветливо скрипнула, открывая путь на свободу.
— Давай, лети! К червячкам, к воронам! — свекровь замахала на него старой газетой. — Свобода попугаям!
Арчибальд перестал жевать. Он наклонил голову вбок, внимательно изучая открытую дверцу, потом посмотрел на машущую газетой женщину.
В его желтых глазах мелькнула искра холодного, расчетливого гения. Он понял: его пытаются выжить.
Но лететь в неизвестность, где нет премиального корма и теплой батареи? Это не для него. Ему нужен был козырь.
Свекровь, тяжело дыша, ушла в дом, уверенная, что птица вот-вот вылетит навстречу своей неминуемой гибели в когтях соседских котов.
Как только дверь за ней закрылась, Арчибальд приступил к осуществлению своего плана.
Он аккуратно спустился на пол террасы. Возле мангала стояла забытая с вечера пластиковая бутылка с остатками густого, ярко-красного гранатового соуса «Наршараб».
Арчибальд подошел к ней, подцепил клювом крышку и опрокинул бутылку. Темно-красная, густая жидкость живописно растеклась по светлым доскам террасы.
Затем пернатый стратег безжалостно выщипал у себя из хвоста два длинных серых пера и бросил их прямо в лужу соуса.
Третье перо он положил чуть поодаль, на ступеньках, ведущих в сад.
Четвертое — на траве, указывая четкое направление к забору, за которым жил сосед Степан Ильич, обладатель огромного, вечно голодного мейн-куна по кличке Бармалей.
Создав идеальное место преступления, Арчибальд деловито отряхнулся и, цепляясь клювом и лапами за деревянную обшивку стены, вскарабкался под самую крышу террасы.
Там, в тени резного карниза, уютно расположилось старое ласточкино гнездо. В нем он и затаился, слившись с тенью.
Мы вернулись через два часа. Вадим нес моток шланга, я — пакеты с продуктами.
Первое, что мы увидели, подойдя к террасе — пустую клетку с распахнутой дверцей.
Второе — лужу «крови» и растерзанные серые перья.
Пакеты выпали из моих рук. Вадим застыл, как соляной столб.
— Арчи… — прохрипел муж. — Мой мальчик…
Он бросился к ступенькам, увидел кровавый след, ведущий к забору, и его лицо исказилось от ярости.
— Бармалей! — зарычал Вадим. — Этот соседский монстр сожрал моего друга!
На шум из дома выскочила Тамара Генриховна. Увидев композицию из гранатового соуса и перьев, она побелела.
Такого в ее плане «Бесследное исчезновение» не было.
— Вадик, сыночек, это… это, наверное, хорек! Или коршун! — забормотала свекровь, понимая, что ситуация выходит из-под контроля.
— Какой к черту коршун, мама?! Посмотри на следы! Они ведут к Степану!
Вадим схватил стоящие у крыльца садовые вилы и решительным шагом направился к соседскому забору.
— Я этого кота на воротник пущу! А Степана засужу!
Дачный поселок содрогнулся. Вадим колотил вилами в забор соседа, требуя выдать живодера-Бармалея. Степан Ильич, мужик не робкого десятка, вышел с лопатой.
Над забором летели проклятия, угрозы судом, взаимные обвинения во всех грехах, начиная от кражи электричества и заканчивая убийством редкой экзотической птицы.
Вокруг начал собираться народ. Кто-то уже звонил председателю, кто-то участковому.
Тамара Генриховна металась по участку в предынфарктном состоянии.
Она ненавидела Степана Ильича, но доводить дело до полиции и поножовщины в ее планы категорически не входило. К тому же, она знала правду: кот был не при чем.
— Вадик! Степа! Прекратите! — кричала она, вклиниваясь между двумя разъяренными мужчинами, разделенными сеткой-рабицей. — Степа, убери лопату! Вадик, положи вилы! Кот ни при чем!
— Как ни при чем?! — орал обезумевший от горя Вадим, размахивая окровавленным пером. — Вот доказательства!
— Да потому что… потому что… — Тамара Генриховна зажмурилась, понимая, что сейчас разрушит свой авторитет раз и навсегда.
— Потому что это я открыла клетку!
Над участками воцарилось тяжелое безмолвие. Даже лягушки в пруду перестали квакать.
Вадим медленно опустил вилы.
— Ты… что? — тихо переспросил он.
— Я открыла клетку и дверь! — выпалила свекровь, краснея как помидор сорта «Бычье сердце».
— Я хотела, чтобы он улетел! Он меня доводил! Но я его не убивала, клянусь! Он, наверное, сам улетел, а соус… это я случайно пролила… наверное…
Вадим смотрел на мать взглядом, полным абсолютного разочарования и ужаса.
— Ты выгнала члена нашей семьи на верную смерть? — голос Вадима дрожал. — Ты… ты…
Трагедия достигла своего апогея.
Тамара Генриховна стояла, опустив голову, ожидая заслуженной кары и разрыва отношений с единственным сыном. Соседи укоризненно качали головами.
И в этот самый напряженный, драматический момент, когда напряжение сгустилось настолько, что стало тяжело дышать, сверху раздался громкий, ритмичный звук.
Тук. Тук. Тук.
Все задрали головы.
Из-под резного карниза террасы, из густой тени, медленно и величественно, цепляясь клювом за деревянные рейки, спускался Арчибальд.
Он был абсолютно цел, чист и выглядел невероятно самодовольным.
Спустившись на перила, он отряхнул свои роскошные серые перья, обвел презрительным взглядом онемевшую толпу: бледного Вадима с вилами, соседа с лопатой и совершенно раздавленную Тамару Генриховну.
Выдержав идеальную, театральную паузу, Арчибальд наклонил голову, посмотрел прямо в глаза свекрови и громко, с интонацией прокурора на судебном заседании, произнес:
— Чистосердечное признание смягчает вину. Но не избавляет от ответственности!
Кто-то из соседей истерически хихикнул. Вадим выронил вилы и бросился к перилам.
Арчибальд благосклонно позволил посадить себя на плечо хозяина, нежно покусывая его за ухо.
Суд над Тамарой Генриховной был коротким.
В качестве моральной компенсации за покушение на убийство и инсценировку, Арчибальд получил полную неприкосновенность на всей территории дачи.
Свекровь сломалась. Ее железная воля дала трещину.
Теперь, когда она пропалывала грядки, она старалась делать это абсолютно бесшумно.
А если Арчибальд, сидя на своей жердочке, начинал насвистывать похоронный марш, Тамара Генриховна покорно шла на кухню и приносила ему самый большой, самый спелый грецкий орех.
Потому что она знала: эта птица не просто выживет в любых условиях.
Эта птица, если потребуется, посадит ее за решетку, а сама возглавит садовое товарищество.
