Мать позвонила во вторник, в половине девятого утра, когда я держала Мишку одной рукой, а другой пыталась достать из микроволновки бутылочку.
— Лен, ты не спишь? Хорошо. Слушай, тут такое дело.
Я зажала телефон плечом. Мишке было четыре месяца, он орал с шести утра, и «такое дело» матери я слушала вполуха, потому что смесь перегрелась и надо было трясти бутылочку под холодной водой.
— Оле операция нужна. На колене. Платная, сорок тысяч. Мы тут собираем всей семьёй. Ты сколько можешь?
Я выключила воду.
Четыре месяца назад эта же женщина стояла в дверях роддома — нет, не стояла. Она не приехала в роддом. Меня забирал сосед Валерка на своей десятке, потому что Костя ушёл на восьмом месяце, а мать сказала по телефону: «У тебя же ребёнок, тебе сейчас не до нас».
Тогда я не поняла фразу. Думала — оговорилась.
— Мам, — сказала я. — А вы где были в феврале?
— В смысле?
— Я в феврале рожала.
— Ну ты же родила нормально. Чего теперь-то вспоминать.
Мишка заорал громче. Я дала ему бутылочку, он захлебнулся, закашлялся, и я на секунду забыла про телефон.
— Лен? Ты сколько дашь-то?
***
Надо объяснить, как мы дошли до вторника.
Костя ушёл в январе. Не хлопнул дверью — собрал сумку, пока я была на узи, и оставил записку на холодильнике: «Прости. Я не готов». Мне было тридцать один, восьмой месяц, и я стояла в куртке посреди кухни и читала три слова минут десять.
Первой я позвонила матери. Она жила в сорока минутах на автобусе, в той самой двушке, где я выросла.
— Мам, Костя ушёл.
Пауза.
— Ну а я что говорила. Я тебе сразу сказала — несерьёзный он.
Она не сказала «приезжай». Не сказала «я приеду». Она сказала, что говорила.
Потом трубку взяла Оля, младшая. Оле двадцать восемь, она всегда была маминой. Я ждала от неё хоть чего-то — мы в детстве спали в одной комнате, я ей косички заплетала перед школой.
— Лен, ты держись, — сказала Оля. — Мы тебя любим.
И положила трубку. «Мы тебя любим» — и гудки. За всю беременность она приехала один раз, привезла пакет с детскими вещами, которые были ей малы, посидела двадцать минут, всё смотрела в телефон и уехала, потому что «Димка ждёт ужинать».
Рожала я одна. Валерка-сосед, спасибо ему, дежурил на телефоне и приехал в четыре утра, когда начались схватки. Мать я набрала из приёмного покоя. Она не взяла. Перезвонила в обед, когда Мишка уже спал в пластиковой люльке рядом.
— Ну как, родила? Мальчик? Ой, поздравляю. Мы тут заняты немножко, приедем попозже.
«Попозже» не наступило ни через неделю, ни через месяц. Я выписалась, Валерка отвёз меня домой, поднял коляску на пятый этаж, потому что лифт опять не работал, и уехал. Я села на пол в прихожей рядом с сумками и просидела так, наверное, час. Мишка спал. Квартира была пустая.
Первый месяц я звонила матери сама. Каждый вечер. Рассказывала, сколько Мишка съел, как спит, что желтушка прошла. Она слушала, угукала, а в конце обязательно вставляла что-нибудь про Олю: у Оли с Димкой ремонт, у Оли колено болит, Оля устаёт.
Я всё ждала, что она спросит: а ты как? Тебе тяжело? Помочь?
Не спросила ни разу.
К третьему месяцу я перестала звонить. Не решила «всё, обиделась» — просто однажды вечером не набрала. И на следующий. Мать не заметила. Не перезвонила спросить, куда я пропала.
А во вторник позвонила. Про сорок тысяч.
***
— Сколько дашь-то? — повторила мать в трубке.
Я смотрела на Мишку. Он ел, сопел, держался кулачком за мой палец. Декретных мне платили одиннадцать тысяч. Алиментов не было — Костя официально нигде не работал, я подала, но пока тишина. Я жила на эти одиннадцать и на то, что откладывала до декрета.
— У меня нет сорока тысяч, мам.
— Ну не сорок. Сколько есть. Хоть десять. Ты же понимаешь, это Оля, это семья.
Это семья.
— А когда я в роддоме была одна, это была не семья?
— Лен, ну ты опять начинаешь. Ты взрослая женщина, родила — воспитывай. А тут ребёнку… то есть Оле операция нужна, а ты за старое.
Она чуть не сказала «ребёнку». Оле двадцать восемь.
— Я подумаю, — сказала я и нажала отбой.
Не потому что собиралась думать. Просто не было сил на разговор, а Мишка доедал, и надо было держать бутылочку под правильным углом.
***
Через два дня приехала Оля. Первый раз за полгода.
Я открыла дверь — она стояла с тортиком. С тем самым «Полёт», который в детстве покупали по праздникам. Хромала, опиралась на косяк.
— Лен, привет. Можно? Я к племяннику.
Она прошла на кухню, села, отставила ногу. Мишка лежал в шезлонге, Оля наклонилась над ним, заворковала.
— Ой какой. На Костю похож.
— Не надо про Костю.
— Ой, прости. — Она выпрямилась, поморщилась от колена. — Слушай, Лен. Я знаю, ты обиделась. Но мама реально не могла тогда приехать, у неё давление скакало, ты же знаешь.
— Давление.
— Ну да. А я с коленом, куда я поеду. Я вон еле хожу.
Я поставила чайник. Молча. Оля говорила, я слушала, как она объясняет, почему полгода назад никто не смог доехать до роддома, а сейчас доехала с тортом за сорок тысячами.
— Операция когда? — спросила я.
— В следующем месяце. Если деньги соберём. Мам сказала, ты вроде поможешь.
Вот. Мать сказала, что я помогу. Она уже всем сказала. Она собрала семейный чат — я в нём не состояла, меня туда не добавили, — и написала, что Лена даст денег.
— Оль, — сказала я. — Ты помнишь февраль?
— Какой февраль?
— Я рожала. Одна. Ты приехала в марте с пакетом, посидела двадцать минут и уехала кормить Димку.
Оля молчала. Крутила чашку.
— Ну а что я должна была?
— Остаться. На час. Спросить, как я.
— Лен, у меня своя жизнь. Я не обязана.
— Вот, — сказала я. — Вот именно. Ты не обязана. И я не обязана.
***
Она ушла, оставив тортик. Хлопнула дверью — не сильно, но с чувством. Через десять минут телефон завибрировал. Мать.
— Ты чего Ольку до слёз довела? Она к тебе с добром, а ты!
— С каким добром, мам? Она за деньгами приехала.
— Она к племяннику приехала!
— Она племянника первый раз в жизни увидела. Ему пять месяцев.
Мать задохнулась.
— Знаешь что. Я думала, ты человек. А ты. Родная тётка племянника не видела, потому что ты всех отвадила. Сидишь там одна, злая, никого не пускаешь.
Я слушала и понимала одну простую вещь. Меня сейчас переворачивали. Медленно, привычно, за годы отработанным движением: делали виноватой ту, которую бросили. Я «отвадила». Я «злая». Я «сижу одна» — как будто одна я оказалась по своему выбору, а не потому что Валерка-сосед был единственным, кто поднялся на пятый этаж с моей коляской.
— Мам, — сказала я. — Денег не будет.
— Что?
— Сорока тысяч. Десяти. Никаких. У меня ребёнок, мне сейчас не до вас.
Я повторила её фразу. Слово в слово. Она узнала — я слышала, как узнала, по короткому вдоху.
— Ты… ты нам это в лицо?
— А вы мне не в лицо? Вы мне по телефону. Я хоть трубку не бросила.
***
Дальше было тихо две недели. Я думала — всё, отрезали. И, если честно, стало легче. Я перестала каждый вечер прокручивать, кто что сказал. Мишка начал переворачиваться. Валерка починил мне лифт — оказалось, он в ЖЭКе подрабатывает, просто раньше руки не доходили. Я варила себе нормальный суп впервые за полгода.
А потом выяснилось, зачем на самом деле приезжала Оля с тортом.
Позвонила тётя Валя, мамина сестра. Единственная, кто мне за все месяцы хоть раз написал «как ты там, справляешься?».
— Ленок, ты сидишь? Тут такое. Бабушкину квартиру делить собрались.
Бабушка, мамина мать, умерла три года назад. Однушка на окраине стояла пустая — договориться не могли, кто-то там жил из дальней родни, потом съехал. Я про эту квартиру и думать забыла.
— А я тут при чём?
— А ты, Ленок, наследница. Первой очереди, через мать. Бабушка на вас с Олей завещание писала, пополам. Мать-то тебе не сказала?
Не сказала.
— Они сейчас, — продолжала тётя Валя, — хотят квартиру на Ольку переписать всю. Типа тебе не надо, ты и так с ребёнком, тебе жить негде — вот пусть Ольке. А деньги с продажи на операцию и на Олькин ремонт. Мать всех обзванивает, подписи собирает. И приезжали к тебе, наверное, поэтому. Задобрить.
Тортик «Полёт». Вот тебе и добро.
***
Я не спала полночи. Не из-за квартиры даже. Из-за того, что теперь сходился весь узор.
Мать не приехала в роддом не потому, что давление. Она уже тогда решила, что я — отрезанный ломоть. Мать-одиночка, без мужа, без денег, с ребёнком на руках — что с меня взять. Оля с Димкой, с ремонтом, с коленом — вот кому нужна квартира, вот в кого вкладываться. А я так, обуза.
Пока мне ничего не было надо — про меня забыли. Как только у меня оказалось то, что нужно им, — приехали с тортом.
Утром я позвонила не матери. Тёте Вале.
— Теть Валь, а как узнать точно, что там по завещанию?
— К нотариусу сходи, деточка. У которого дело открыто. Ты в права-то не вступала?
Я не вступала. Я про наследство вообще не знала — мне никто не сказал, а срок, оказывается, был. Я села за телефон и стала разбираться. Оказалось, всё сложнее, чем «переписать на Ольку»: без меня квартиру продать нельзя, доля моя, и никакие подписи родни этого не меняют, если я сама не откажусь. А отказ я должна подписать. Сама. У нотариуса.
Никто меня не спросил, подпишу ли я. Все уже решили за меня, что подпишу. Потому что Лена всегда подписывала. Лена всегда давала. Лена всегда понимала, что «это семья».
***
Мать приехала сама. Впервые за полгода поднялась на мой пятый этаж — лифт как раз работал, спасибо Валерке.
Села на кухне, там же, где сидела Оля. Мишка спал.
— Лен. Давай по-человечески.
— Давай.
— Квартира бабушкина. Ты же понимаешь, тебе она не нужна, ты тут живёшь. А Ольке с Димкой тесно, им расширяться, ребёнка хотят. Подпиши отказ, и всё. Это же справедливо.
Справедливо.
— Мам. А почему ты мне не сказала про завещание три года назад?
Она замолчала.
— Ну… не до того было.
— Три года не до того. А сейчас — за неделю приехала два раза. С тортом.
— Лен, не начинай. Мы семья.
Вот оно опять. Я взяла со стола солонку, покрутила. Обычная бытовая вещь, я не знаю, зачем я её взяла. Просто руки надо было чем-то занять, чтобы не дрожали.
— Мам. Я тебе один вопрос задам. Ответишь честно — подумаю про отказ.
— Ну.
— Когда я в роддоме лежала одна, а Костя ушёл, — ты почему не приехала?
Она смотрела на меня. Я видела: она сейчас скажет про давление. Опять. Заготовленное, отработанное.
— Мам. Без давления. Честно.
И она — я не ожидала — вдруг сказала:
— Ну а чего я там не видела. Роды и роды. Все рожают.
Всё. Вот и весь ответ. Не давление. Не занятость. Просто — а чего там не видела. Родила и родила. Все рожают.
Я поставила солонку.
— Отказ подписывать не буду.
— Лена!
— Не буду. Квартиру продадим — половина моя. По закону. Захотите — через суд делите, но половина всё равно моя. Мне на Мишку. Ему через год в сад, потом в школу, мне одной его тянуть.
— Ты… ты у сестры кусок отнимаешь! У больной сестры!
— Оля с коленом до меня с тортом дошла на пятый этаж без лифта. Дойдёт и до нотариуса.
***
Мать ушла, хлопнув дверью сильнее, чем Оля. Семейный чат, в котором меня не было, зашумел — мне потом тётя Валя пересказывала. Лена жадная. Лена ребёнком прикрывается. Лена родную сестру без квартиры оставила.
Про то, что «родная сестра» полгода не могла доехать до роддома, в чате не писали.
Я вступила в наследство. Успела в срок — тётя Валя помогла с бумагами, ходила со мной к нотариусу, держала Мишку в коридоре, пока я подписывала. Квартиру пока не продали, но моя половина оформлена, и без меня её никто никуда не денет.
Мать со мной не разговаривает. Оля тоже. Операцию, кстати, ей сделали — по квоте, бесплатно, оказалось, что и не нужны были сорок тысяч, просто в очереди стоять не хотелось. Тётя Валя сказала, колено у Оли уже не болит, ходит нормально.
Я иногда думаю: а вдруг я правда жадная. Вдруг надо было отдать — и матери, и Ольке, и подписать всё, что просили. Семья же. Мишка бы не обеднел.
А потом смотрю на прихожую, где я год назад сидела на полу одна с сумками, и никто, кроме соседа, не поднялся на пятый этаж. И понимаю: они вспомнили обо мне не потому, что я родила им племянника. А потому, что у меня оказалась половина квартиры.
Пока у меня не было ничего, я была не нужна. Стала нужна — когда стало что взять.
Мишке год. Он ходит, держась за диван. Тётя Валя приходит по субботам, приносит творожки. Валерка починил мне не только лифт, но и кран, и полку в ванной, и мы иногда пьём с ним чай, когда Мишка спит. Больше в моей прихожей никого не бывает.
И знаете — тихо. Хорошо тихо. Впервые за полтора года меня никто не переворачивает виноватой.
Тортик «Полёт», который оставила Оля, я тогда так и не съела. Отдала Валерке. Он сказал — вкусный.
***
Я вот чего до сих пор не решила.
Оля мне сестра. Мы в одной комнате росли, я ей косички заплетала. И теперь мы не разговариваем из-за половины однушки на окраине, которую бабушка завещала нам пополам — честно, поровну, никого не обделив.
Может, я и правда должна была отдать. Ей операция, ремонт, Димка, планы. А мне что — мне ж и так квартира есть.
А может, дело вообще не в квартире. А в том, что за полгода одна с младенцем я ни от кого из них не услышала простого: «Лен, тебе помочь?»
И теперь, когда помощь понадобилась им, я почему-то не могу заставить себя её дать.
Скажите честно: это я зачерствела — или они первые начали?
