Мать позвонила в половину восьмого утра — Олег ещё не успел допить первый кофе. Он стоял у окна в футболке и домашних штанах, смотрел, как дворник внизу гоняет метлой мокрые листья вдоль бордюра, и не сразу взял трубку. Имя на экране — «Мама» — мигнуло три раза, прежде чем он нажал принять.
— Олег, ты слышал? — голос у неё был такой, будто она уже час не спала и всё это время копила слова. — Лена купила дом. У моря. В Геленджике.
Он отнял чашку от губ.
— Откуда ты знаешь?
— Галя Прохорова видела у неё в соц.сетях. Фотографии, участок, веранда. Написано — «наш новый дом». Олег, как она могла купить дом у моря? Ты же её оставил ни с чем. Я сама слышала, как ты говорил адвокату — у неё ничего нет, всё на тебе было записано.
Олег поставил кружку на подоконник. За стеклом дворник добрался до угла и остановился покурить, прислонившись к стене. Обычное утро вторника.
— Мам, — сказал он. — Я на работу собираюсь.
— Подожди. Я просто хочу понять — откуда деньги? Она что, скрывала что-то? Вы же всё поделили, всё по суду прошло. Или она жила на чужие? На чьи, Олег?
— Не знаю.
— Как не знаешь? Ты же был женат на ней одиннадцать лет!
Он промолчал. В кружке кофе остывал — хорошо был виден пар, который уже не шёл.
— Мам, я правда не знаю. И мне сейчас некогда.
Она помолчала секунду, потом вздохнула — тем особым вздохом, который означал, что разговор не закончен, просто перенесён.
— Хорошо. Но ты хотя бы узнай. Это же несправедливо.
Он попрощался и положил телефон на подоконник рядом с кружкой. Постоял. Посмотрел на дворника, который докурил и снова взялся за метлу.
Потом взял телефон и написал в поиске: «Геленджик, дома у моря, цены».
—
Лена узнала об этом звонке в тот же день — от своей подруги Кати, которой позвонила мать Олега. Это был отдельный жанр — Валентина Николаевна умела выходить на нужных людей быстро и без лишних объяснений.
Катя позвонила сама, часов в двенадцать:
— Лен, тебя пробивают. Валентина Николаевна интересовалась — откуда у тебя деньги на дом.
— Я знаю, — сказала Лена.
— И что?
— Ничего. Пусть интересуется.
Катя немного помолчала.
— Ты как вообще? Там красиво?
— Очень. Сегодня утром туман был — ничего не видно, только слышно море. Я вышла на веранду с кофе и просто стояла полчаса.
— Завидую, — призналась Катя.
— Приедь летом.
— Приеду. Лен, а ты не боишься, что он начнёт копать? Вдруг решит оспорить что-нибудь?
Лена сидела за кухонным столом — новым, светлым, из некрашеной сосны, который она привезла из магазина сама на арендованной «Газели». За окном был сад — небольшой, запущенный, с тремя старыми грушами и кустом шиповника, который весной, наверное, зацветёт.
— Нечего оспаривать, — сказала она. — Всё чисто.
— А деньги откуда — ты же понимаешь, все спросят.
— Пусть спрашивают.
После того как Катя повесила трубку, Лена ещё посидела за столом. Налила себе воды. Посмотрела в окно на грушу — голую, с тёмными мокрыми ветками.
Деньги были её. Только её. Это было единственное, чего Олег не знал за одиннадцать лет.
—
Они познакомились, когда ей было двадцать шесть. Она тогда работала в небольшой рекламной студии — верстала буклеты, иногда делала сайты, получала немного и не особенно об этом думала. Олег пришёл как клиент, заказал фирменный стиль для своей первой компании, остался пить кофе, потом предложил поужинать. Через полгода они жили вместе, через год поженились.
Он был из тех людей, которые умеют занимать пространство. Не громко, не грубо — просто естественно, как занимает место большое дерево. Рядом с ним всё остальное оказывалось чуть в тени. Лена тогда не думала об этом в таких словах — она просто чувствовала, что рядом с ним ей хорошо и спокойно, и этого казалось достаточно.
Студию она оставила через два года после свадьбы — Олег предложил, мягко, без давления, в той манере, которая не оставляла места возражениям именно потому, что не была давлением. «Зачем тебе это, у нас всё есть». У них действительно всё было — квартира, машина, летом море, в декабре горы. Лена занималась домом, иногда брала небольшие частные заказы на дизайн, но уже без серьёзности, так, для себя.
Мать Олега появлялась часто. Валентина Николаевна была женщиной деятельной и мнений не скрывала. Она могла зайти без звонка, передвинуть что-нибудь на кухне и потом долго объяснять, почему так правильнее. Лена научилась не спорить. Это был отдельный навык — улыбаться, соглашаться, и при этом ничего не менять потом, когда та уходила.
Трещина появилась не сразу. Лена потом пыталась вспомнить — когда именно — и не могла. Просто в какой-то момент она поняла, что смотрит на Олега и не узнаёт в нём того человека, с которым хотела бы говорить о чём-нибудь важном. Он не стал хуже. Он просто остался собой — а она за эти годы куда-то сдвинулась, незаметно для обоих.
Она сказала ему об этом в феврале, за два года до развода. Он выслушал серьёзно, кивнул, предложил сходить к психологу вместе. Они сходили — три раза. Психолог была хорошая, умная, задавала правильные вопросы. После третьего сеанса Олег сказал, что всё стало лучше. Лена подумала, что, наверное, он имеет в виду что-то своё.
—
Мать позвонила снова через три дня — на этот раз вечером, когда Олег сидел с отчётами.
— Узнал что-нибудь?
— Нет, мам.
— Олег, я поговорила с Серёжей Громовым — он говорит, что если она скрывала активы во время брака, это можно оспорить. Даже сейчас, после решения суда.
Олег закрыл ноутбук.
— Мам, послушай меня. Я не буду ничего оспаривать.
— Почему? Это несправедливо — она там у моря, а ты тут один в этой квартире.
— Это моя квартира, — сказал он. — Я в ней прекрасно себя чувствую.
— Олег.
— Мам. Мы развелись. Это её жизнь. Мне не нужно знать, откуда у неё деньги.
Пауза.
— Ты всё ещё переживаешь из-за неё, — сказала мать. — Поэтому и не хочешь разбираться.
Он не ответил — просто потому, что любой ответ превратился бы в новый разговор.
— Я позвоню завтра, — сказал он и положил трубку.
Открыл ноутбук снова. Отчёт смотрел на него с экрана — цифры, таблицы, всё правильно. Он просмотрел страницу, ничего не понял и закрыл снова.
Достал телефон. Нашёл инстаграм Лены — она не закрыла аккаунт, он был открытый. Фотографии были. Дом — небольшой, белёный, с деревянной верандой. Сад с голыми деревьями. Туман над морем. На одной из фотографий — кружка на перилах веранды, а за ней, в размытом фоне, серо-синяя полоса воды.
Подписи не было. Просто фотография.
Он посмотрел с минуту. Потом убрал телефон и снова открыл ноутбук.
—
Деньги появились девять лет назад — через два года после того, как Лена перестала работать в студии.
Её тётка, Нина Григорьевна, жила в Самаре и детей не имела. Она была сестрой отца, из тех людей, которых видишь раз в несколько лет на семейных событиях и о которых почти не думаешь в остальное время. Лена помнила её как женщину тихую, немного рассеянную, которая работала всю жизнь бухгалтером на заводе и ездила каждое лето в санаторий в Кисловодске.
Нина Григорьевна умерла в апреле, оставив после себя трёхкомнатную квартиру в центре Самары, небольшой загородный участок и — это стало неожиданностью для всей семьи — депозит в банке, который она копила тридцать лет. Сумма была скромная по московским меркам, но реальная.
Наследников было двое — Ленин отец и сама Лена, которой тётка почему-то отписала отдельно свою долю в квартире. Отец взял участок и часть денег. Лене досталась квартира и остаток со счёта.
Квартиру она продала через полгода — молча, без спешки, через агентство. Отец знал, Лена попросила его не говорить никому в семье Олега. Отец не спрашивал, зачем — просто кивнул и сказал «хорошо».
Деньги она положила на отдельный счёт в банке, который открыла на своё имя ещё до брака. Счёт существовал, просто на нём почти никогда ничего не было — небольшие остатки от давних заработков. Теперь там появилась сумма.
Она ни разу не солгала Олегу. Он просто ни разу не спросил о тётке. И о наследстве — тоже. Он вообще не интересовался её стороной семьи особенно — не из равнодушия, просто он привык, что центром всего была его семья, его дела, его мать.
На суде по разделу имущества адвокат Олега спрашивал про активы. Лена отвечала честно: квартира, машина, совместные накопления — всё было перечислено. Про счёт, открытый до брака, никто не спрашивал. Он и не был совместно нажитым.
—
В марте Лена наняла местного рабочего — Семёна, немолодого, молчаливого мужика с соседней улицы — и они привели в порядок сад. Спилили одну грушу, которая была вовсе мёртвая, обрезали остальные, убрали старый хлам из-под навеса.
Семён работал без лишних слов, только иногда спрашивал, куда складывать ветки. Лена варила кофе и выносила ему тоже — он брал кружку, пил стоя, кивал, возвращал.
Однажды, в перерыве, спросил:
— Одна живёте?
— Одна.
— Из Москвы?
— Из Москвы.
Он кивнул, как будто это объясняло всё, и пошёл обратно к грушам.
Лена стояла на веранде и смотрела, как он работает. Небо над морем было светлое, почти белое — такое бывает в марте на юге, когда зима уже ушла, но весна ещё не решила прийти.
Ей было тридцать восемь лет. Она жила в доме, который купила сама, в городе, где не знала почти никого, и по утрам стояла с кофе на веранде и слушала море.
Это было странно — до такой степени хорошо, что она иногда не могла сразу поверить.
—
Олег думал о деньгах ещё несколько дней — не постоянно, краями. Он был человеком практичным и понимал, что источников могло быть несколько: наследство, чьи-то деньги, накопления, о которых он не знал. С Леной они никогда особенно не говорили о деньгах — точнее, говорили о его деньгах, его проектах, его планах. О её — почти нет. Он сейчас не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь всерьёз интересовался.
Это было неприятное понимание — не острое, просто тихое и устойчивое.
Мать позвонила ещё раз в конце недели.
— Я поговорила с Серёжей подробнее. Он говорит, что нужно запросить выписки по её счетам за период брака. Если она получала деньги и скрывала — это будет видно.
— Мам, — сказал Олег, — не надо.
— Почему не надо? Это твои права.
— Потому что это не моё дело.
— Олег, она купила дом. Откуда-то взяла деньги, которые —
— Мам. — Он остановил её. — Я не хочу этим заниматься. Мы развелись. Это было правильно для нас обоих. Она живёт своей жизнью, я — своей.
— Ты её защищаешь.
— Я не защищаю. Просто мне это не интересно.
— Не интересно, — повторила она с той интонацией, которая делала из этих слов диагноз.
— Не интересно, — подтвердил он. — Мам, я тебя люблю. Но давай не будем к этому возвращаться.
Она вздохнула.
— Хорошо. Но я всё равно считаю, что это неправильно.
— Я знаю.
После разговора он сидел в тишине несколько минут. Потом открыл ноутбук и написал Антону — другу с которым не виделся месяца три — предложил встретиться в пятницу. Антон ответил через минуту: «Давно пора».
—
Катя приехала в мае — как и обещала.
Они сидели на веранде вечером, когда стало чуть прохладнее. На столе была бутылка местного вина, нарезанный сыр, виноград. Море было видно между крышами — тёмно-синее, почти фиолетовое на закате.
— Ну и как тебе? — спросила Катя.
— Хорошо, — сказала Лена просто.
— Не скучно одной?
— Нет. Пока нет.
— А дальше?
— Дальше посмотрим.
Катя покрутила бокал.
— Валентина Николаевна, говорят, всё-таки ходила к какому-то юристу. Насчёт твоих денег.
— Знаю. Катя мне сказала одна общая знакомая.
— И?
— И ничего. Пусть ходит.
— Ты не боишься?
Лена посмотрела на море — оно темнело быстро, на горизонте уже почти слился с небом.
— Нет. Бояться нечего. Счёт был мой, открыт до брака, деньги получены по наследству. Там всё чисто.
— А Олег знает? Ну, что счёт существовал?
— Не знаю, — сказала Лена. — Наверное, теперь знает. Или узнает. — Она пожала плечами. — Это не меняет ничего.
Катя помолчала.
— Ты злишься на него?
Лена подумала — честно, не торопясь.
— Нет. Не злюсь. Он не сделал ничего плохого. Просто так получилось, что одиннадцать лет мы жили рядом и он не знал, что у меня есть тётка в Самаре, которая всю жизнь копила деньги. Не потому что я скрывала — просто потому что не было разговора. — Она сделала глоток. — Это, наверное, что-то говорит о нашем браке.
— Что говорит?
— Что я не знала, о чём с ним говорить.
Катя посмотрела на неё. Потом сказала:
— Зато теперь знаешь, где жить.
Лена засмеялась — первый раз за весь вечер, по-настоящему.
— Зато теперь знаю.
—
Шиповник зацвёл в конце мая — Лена угадала. Он оказался густым и немного диким, лез через старый штакетник, и она решила не трогать — пусть. Семён, который зашёл посмотреть на грушу, сказал, что летом будет много ягод.
— Варенье варить будете? — спросил он.
— Не умею варить варенье, — призналась она.
— Научитесь, — сказал он без иронии, просто как факт.
Она вышла утром на веранду — пятница, восемь утра, туман ещё не ушёл. Поставила кофе на перила и стояла, слушала. Море не было видно, но было слышно — ровный, глубокий звук, который она теперь слышала даже во сне.
Телефон лежал на столе. Она не смотрела на него.
Потом всё-таки взяла — посмотрела не на уведомления, а на фотографии, которые сделала вчера: шиповник у забора, кружка на перилах, полоска тумана над садом.
Выложила одну — ту, где кружка и туман. Без подписи.
Лайки появились быстро — знакомые, дальние, случайные люди, которые были в подписках с каких-то давних времён. Среди них — незнакомый профиль, без фотографии, созданный недавно. Один просмотр, без лайка.
Лена посмотрела на это секунду. Потом убрала телефон в карман и пошла в дом варить второй кофе.
Шиповник покачивался за окном. Море шумело — ровно, привычно, как и вчера, и позавчера, и все эти месяцы.
Ей было хорошо.
Это не требовало никаких объяснений.
—
Олег поехал к матери в воскресенье — как обычно, с небольшими продуктами, без предупреждения, потому что она обижалась, если он звонил заранее: «Как будто в гости к чужим». Валентина Николаевна жила в той же квартире, в которой он вырос — пятиэтажка на тихой улице, третий этаж, запах с лестничной клетки узнавался ещё в подъезде.
Она открыла дверь раньше, чем он позвонил — видимо, услышала лифт.
— Пришёл наконец. Я пирог сделала.
— Я говорил, что приеду.
— Говорил в среду, сегодня воскресенье. Заходи, разувайся.
На кухне было тепло, пахло яблоками. Пирог стоял на доске — настоящий, высокий, с зарумяненной корочкой. Это был её язык заботы — печь что-нибудь весомое, когда беспокоилась.
Олег сел. Она поставила чайник, достала тарелки, разрезала пирог с той методичностью, которая всегда была в её движениях. Ни одного лишнего жеста.
— Как работа?
— Нормально.
— Проект тот заканчиваете?
— Почти.
— Антон как? Видитесь?
— Виделись в пятницу.
Она кивнула. Разлила чай. Пирог на его тарелке дымился.
— Мам, — сказал Олег, — я хотел сказать тебе кое-что.
Она подняла взгляд.
— Насчёт Лены. Я не буду ничего предпринимать. Никаких запросов, никаких юристов. Это закрытая история.
Валентина Николаевна молчала секунду. Потом взяла свою чашку.
— Я уже поняла.
— Я хочу, чтобы ты тоже приняла. Не для меня — для себя. Ты тратишь на это силы.
— Я мать. Я переживаю за тебя.
— Я знаю. — Он взял вилку. — Но со мной всё в порядке. Правда.
Она смотрела на него — долго, с тем особым вниманием, которое бывает у людей, привыкших читать детей по лицу.
— Ты похудел, — сказала она наконец.
— Нет.
— Похудел. Ешь пирог.
Он засмеялся — негромко, но она услышала и, кажется, чуть смягчилась.
— Она хитрая была, — сказала Валентина Николаевна тихо, уже без той остроты, с которой говорила в предыдущие недели. — Молчаливая. Я никогда не понимала, что у неё на уме.
— Мам.
— Я просто говорю. Не в обиду. Просто — непонятная она мне была.
Олег подумал секунду.
— Может, я тоже не очень её понимал, — сказал он. — Может, мы оба не очень старались.
Мать ничего не ответила. Это уже было что-то — она умела молчать только тогда, когда признавала правоту, пусть и не вслух.
За окном воскресный двор жил своей жизнью: кто-то гнал велосипед, бабушка с собакой медленно двигалась вдоль клумбы. Обычное, спокойное воскресенье.
— Пирог хороший, — сказал Олег.
— Яблоки с рынка. Симиренко, кисловатые — ты любишь такие.
— Люблю.
Они пили чай. Разговор перешёл на другое — на соседку с четвёртого этажа, которая затеяла ремонт, на брата Олега, который собирался в отпуск, на то, что в этом году лето обещают сухое.
О Лене больше не говорили.
—
Лена записалась на курсы рисования в июне. Это было немного неожиданно даже для неё самой — она всегда занималась дизайном, но именно рисованием, руками, карандашом или углём, никогда всерьёз. В Геленджике оказалась небольшая студия — два раза в неделю, небольшая группа, преподаватель лет пятидесяти с тихим голосом и привычкой долго смотреть на работу ученика, прежде чем что-то сказать.
Первые занятия она делала натюрморты — кувшин, яблоки, драпировка. Получалось средне, она и не ждала другого. Но что-то в самом процессе — в том, что нужно смотреть внимательно и потом переносить увиденное на бумагу — оказалось неожиданно нужным.
На третьем занятии преподаватель, Михаил Степанович, подошёл и долго смотрел на её кувшин.
— Вы раньше рисовали? — спросил он.
— Нет. В смысле — по работе. Дизайн.
— Это чувствуется, — сказал он. — У вас взгляд конструктора. Вы видите форму правильно, но рисуете как будто объясняете кому-то, как она устроена. Попробуйте не объяснять. Просто смотрите.
Лена кивнула, хотя не совсем поняла. Но потом думала об этом несколько дней — «не объяснять, просто смотреть» — и в какой-то момент показалось, что это касается не только рисования.
—
В июле в доме появился кот.
Это получилось само. Лена вышла утром за молоком в маленький магазин на соседней улице, и на ступеньке магазина сидел кот — рыжий, взрослый, с обтрёпанным ухом и абсолютно невозмутимым выражением. Он посмотрел на неё с той деловитостью, которая бывает у котов, давно решивших, что мир существует для их удобства.
— Ты чей? — спросила она.
Кот не ответил.
Хозяйка магазина, немолодая женщина в синем фартуке, выглянула в дверь.
— А, Борис. Ничей. Живёт тут. Вы новенькая, с Садовой?
— Да.
— Возьмите, если хотите. Он смирный. Только ест много.
Лена посмотрела на кота. Кот смотрел на неё.
— Пойдём, Борис, — сказала она.
Кот встал, потянулся и пошёл за ней, как будто это был давно решённый вопрос.
Катя, когда Лена прислала фотографию, написала: «Ну наконец-то хоть кто-то живой в доме». Лена ответила смайликом с котом.
Борис обследовал дом методично, занял кресло у окна в гостиной и первую ночь провёл там же. К утру он переселился на Ленину кровать. Она решила, что спорить бессмысленно.
—
Осенью, в сентябре, позвонил отец.
Они разговаривали нечасто — не потому что отношения были плохими, просто отец был из тех людей, которые не любят телефон. Он жил в Самаре, вышел на пенсию два года назад, занимался огородом и раз в неделю ходил на рыбалку с соседом.
— Как ты там? — спросил он.
— Хорошо, пап. Тепло ещё, море.
— Не скучно?
— Нет.
— Работаешь?
— Немного. Взяла пару заказов на дизайн, удалённо. И рисую.
— Рисуешь? — он, кажется, удивился.
— Хожу на курсы.
— Ну и правильно, — сказал он, и она знала, что за этими словами больше не будет вопросов — это было его одобрение, простое и без лишнего.
— Пап, — сказала она. — Я хочу сказать спасибо. За то, что тогда никому не рассказал. Про квартиру Нины Григорьевны.
Он помолчал.
— Ты просила. Я и не рассказывал.
— Всё равно. Спасибо.
— Лен, — сказал он после паузы. — Нина бы рада была. Она говорила про тебя всегда хорошо. Говорила — Лена дельная, толковая. Поэтому и оставила.
Лена сидела на веранде — Борис устроился у неё в ногах, грелся на последнем сентябрьском солнце.
— Я не знала, что она так говорила.
— Ты не часто виделась с ней. Но она помнила. Вот и всё.
Они поговорили ещё немного — про огород, про рыбалку, про то, что зима в этом году обещает быть мягкой. Потом попрощались.
Лена посидела ещё. Борис перебрался на соседнее кресло и закрыл глаза.
Море было тихое — осеннее, с длинными спокойными волнами. Она смотрела на него и думала о тётке, которую почти не знала, — о том, что человек может прожить всю жизнь тихо, незаметно, и при этом сделать для другого человека что-то, что тот будет помнить долго.
Она достала блокнот — тот, который купила для эскизов на курсах — и нарисовала море. Грубо, быстро, без претензий. Просто линию горизонта и несколько штрихов воды.
Михаил Степанович был бы недоволен — слишком схематично. Но она смотрела на рисунок и думала, что это правильно. Не объяснять. Просто смотреть.
—
Зима в Геленджике оказалась не такой, как она ожидала.
Она думала — мягче, теплее Москвы. Так и было, но декабрь принёс дождь — долгий, монотонный, с ветром с моря, который гнал серые полосы по стёклам и трепал шиповник у забора. Несколько дней Лена почти не выходила.
Борис воспринимал дождь с философским спокойствием. Он лежал на кресле, иногда подходил к двери, нюхал щель внизу и уходил обратно — с видом человека, подтвердившего, что погода снаружи ему неинтересна.
В один из таких дней Лена достала ноутбук и написала резюме. Не потому что срочно нужна была работа — просто захотелось посмотреть, как это выглядит. Последний раз она составляла резюме четырнадцать лет назад, когда устраивалась в ту самую студию.
Получилось странно — как будто описываешь чужого человека, которого немного знаешь.
Она закрыла документ, не сохранив. Потом открыла снова и сохранила. Просто так, на всякий случай.
В январе дожди кончились, и пришли несколько ясных холодных дней с резким синим небом. Лена вышла утром и долго стояла — море было совсем другим в этом свете, тёмным, почти чёрным, с белыми гребнями волн. Борис вышел следом, понюхал воздух и сразу вернулся в дом.
Она достала телефон и сфотографировала. Не для инстаграма — просто для себя.
—
Весной, в апреле, Лена впервые сварила варенье.
Семён принёс ягоды шиповника — высушенные, с прошлого урожая. Сказал, можно сделать варенье или просто настой. Лена выбрала варенье — потому что Семён сказал «научитесь», и она решила, что пора.
Рецепт нашла в интернете. Всё оказалось долго и немного утомительно — ягоды нужно было очистить, потом варить в несколько приёмов, следить за сахаром. Борис сидел рядом на кухне и наблюдал с умеренным интересом.
Варенье получилось. Не идеальное — чуть жидковато — но настоящее. Она поставила банку на стол и сфотографировала.
Потом отправила фотографию Кате.
Катя ответила через минуту: «Ты серьёзно?»
«Серьёзно», — написала Лена.
«Это уже второй год», — написала Катя.
«Я знаю».
«Ты там навсегда, да?»
Лена посмотрела на банку с вареньем. За окном была груша — та, которую они не срубили, в этом году она наконец зацвела, поздно, немного неуверенно, но зацвела.
«Не знаю», — написала она. — «Пока здесь хорошо».
Катя прислала сердечко. Лена убрала телефон и пошла ставить чайник.
Борис запрыгнул на подоконник и смотрел в сад. За окном было тихо — только груша качалась чуть-чуть, и белые цветы на ней держались, несмотря на апрельский ветер.
Лена налила кипяток. Подождала. Открыла банку с вареньем, взяла ложку и попробовала.
Кисловато. Немного терпко. По-своему — хорошо.
Она улыбнулась и поставила банку на полку.
—
Валентина Николаевна позвонила в мае — впервые за несколько месяцев, и уже по другому поводу.
— Олег говорит, ты рисуешь теперь? — сказал она.
Лена не сразу поняла, откуда это. Потом вспомнила — в инстаграме был один эскиз, который она всё-таки выложила в марте. Набросок веранды, совсем простой.
— Немного. На курсах.
— Хорошо, — сказала Валентина Николаевна сухо. — Это хорошо. Руки должны быть заняты.
Лена не ответила ничего.
— Я хотела сказать, — продолжила та после паузы, — что, наверное, была несправедлива. Насчёт этого всего. Дома, денег. Это не моё дело.
Это стоило ей усилий — Лена слышала это даже через телефон. Слова произносились ровно, но за ними была та внутренняя борьба, которую Валентина Николаевна, наверное, вела несколько недель.
— Ничего, — сказала Лена.
— Ничего или ничего страшного?
— Ничего страшного.
Небольшая пауза.
— Ну и хорошо, — сказала та. И сменила тему: — У тебя там тепло уже?
— Тепло. Море прогрелось.
— Завидую, — произнесла Валентина Николаевна — неожиданно, почти по-человечески. — Я в Геленджике была один раз, лет тридцать назад. Красиво там.
— Красиво, — согласилась Лена.
Они поговорили ещё три минуты — ни о чём особенном — и попрощались.
Лена опустила телефон. Борис сидел рядом на веранде, смотрел в сад.
— Вот так, — сказала она коту.
Борис не отреагировал. Ему в саду было что-то интереснее.
Лена взяла блокнот и карандаш. Нарисовала кота на фоне сада — быстро, несколькими линиями. Потом добавила грушу. Потом море на горизонте, которого с этого места не было видно, но которое она знала — там, за крышами, за улицами, за полосой зелёных холмов.
Михаил Степанович сказал бы — не объяснять. Просто смотреть.
Она смотрела.
