– Женщина, вы куда? Вас нет в записи!
Я остановилась у окошка регистратуры. Карточка медицинского полиса лежала в руке – тёплая, затёртая по углам. Четвёртый раз за два месяца я стояла у этого окошка. Четвёртый раз просила одно и то же: направление к ревматологу.
– Я Сабурова, Раиса Фёдоровна. Мне терапевт обещал направление ещё три недели назад.
Девушка за стеклом даже не подняла головы. Ногти у неё были длинные, бирюзовые, с блёстками. Они стучали по клавиатуре так, будто печатали что-то важное. Но я видела – на экране была открыта переписка.
– Записи нет. Придите завтра.
– Я приходила завтра. И послезавтра. И через неделю. Это мой четвёртый визит.
Девушка наконец посмотрела на меня. Так смотрят на муху, которая жужжит над тарелкой.
– Ну а я что сделаю? Нет записи – нет приёма. Правила.
Я стояла и чувствовала, как ноют пальцы на правой руке. Суставы распухли так, что обручальное кольцо пришлось снять ещё в феврале. Тридцать лет я держала мел этими пальцами. Писала на доске формулы, чертила схемы клеток, рисовала строение цветка. А теперь не могла застегнуть пуговицу на блузке.
– Позовите, пожалуйста, кого-нибудь старше. Заведующую, например.
Девушка фыркнула. Но трубку подняла.
– Жанна Валерьевна, тут пенсионерка скандалит. Говорит, четвёртый раз пришла. Да. Хорошо.
Она положила трубку.
– Ждите. К вам выйдут.
Я отошла и села на скамейку в коридоре. Скамейка была жёсткая, без спинки, из тех, на которых долго не просидишь. Вокруг сидели люди. Я насчитала четырнадцать человек. Бабушка в синем платке, мужчина с ребёнком, две женщины средних лет, парень в наушниках. И чуть дальше, у стены – мужчина в тёмно-сером костюме. Он стоял, не садился. Держал в руке телефон, но не смотрел в него. Просто стоял и ждал.
Я посмотрела на часы на стене. Четырнадцать двенадцать.
Прошло двадцать минут. Потом тридцать. Потом сорок. Никто не вышел.
Я встала и снова подошла к окошку.
– Простите, мне сказали подождать. Уже сорок минут прошло.
– Жанна Валерьевна занята. Ждите.
Я вернулась на скамейку. Бабушка в синем платке наклонилась ко мне.
– Не ждите. Она никогда не выходит. Орать выйдет, а помочь – нет.
– Как это?
– А так. Я тут двенадцать лет обслуживаюсь. Она третий год заведует. И за три года ни разу никому не помогла. Только кричит.
Я посмотрела на бабушку. У неё были добрые глаза и морщинистые руки, похожие на мои. Только без опухших суставов.
– Каждый раз одно и то же, – сказала она тихо. – Мы для неё – отработанный материал.
Я сжала пальцы. Больно. Но эта боль была привычной.
***
Жанна Валерьевна появилась через час и десять минут. Я узнала её по звуку – каблуки стучали по кафельному полу как метроном. Ровно, чётко, уверенно. Так ходит человек, который привык, что перед ним расступаются.
Она остановилась у двери своего кабинета.
– Кто тут Сабурова?
Я встала.
– Я.
Она смерила меня взглядом. Сверху вниз. Задержалась на моих стоптанных туфлях, на сумке из кожзама, на седом пучке.
– Зайдите.
Кабинет был просторный. На столе – компьютер, стопка папок и ваза с искусственными лилиями. За вторым столом сидела медсестра, молодая, в очках. Она не поднимала глаз.
– Садитесь. Что у вас?
– Мне нужно направление к ревматологу. Терапевт Комарова обещала три недели назад. Я пришла – направления нет. Пришла снова – нет. Третий раз – Комарова на больничном. Сегодня четвёртый раз.
Жанна Валерьевна откинулась в кресле. Ногти у неё были красные, длинные, острые. Она постучала ими по столу.
– И что?
– И я хотела бы получить это направление.
– Вы читать умеете?
Я замолчала на секунду. Тридцать лет в школе научили меня одному: не отвечать сразу, когда тебя провоцируют. Сделать паузу. Дать ученику шанс услышать самого себя.
– Умею. Тридцать лет учила детей этому.
– Тогда прочитайте расписание на стене. Там русским языком написано: приём заведующей – вторник, четверг, с девяти до двенадцати. Сегодня понедельник. И сейчас два часа дня.
– Я знаю, какой сегодня день. Но ваша регистратура четыре раза не смогла выписать мне одно направление. Четыре раза я ехала через весь город.
– Это ваши проблемы. У нас система. Записались – пришли. Не записались – до свидания.
Медсестра за вторым столом чуть повернула голову. И тут же отвернулась обратно.
– Я записывалась, – сказала я. – Трижды. Первый раз приём отменили. Второй раз врач ушла на обед и не вернулась. Третий раз она на больничном.
Жанна Валерьевна повернулась к медсестре.
– Вот, Лена, полюбуйся. Типичная картина. Пенсионерка пришла без записи в нерабочее время и учит нас работать. Тридцать лет учила детей – теперь хочет учить врачей.
Медсестра опустила голову ниже. Ей было стыдно. Не за меня – за свою начальницу. Я это видела. Тридцать лет в классе учат читать чужой стыд как открытую книгу.
Жанна Валерьевна встала. Каблуки щёлкнули по полу. Она подошла к шкафу, достала какую-то папку, положила обратно. Ничего не искала – просто показывала, что занята. Что я отвлекаю.
– Знаете что, Сабурова? Вы тут не единственная. У меня триста пенсионеров на участке. Триста. И каждый ходит, требует, скандалит. Кому колено болит, кому спину прихватило, кому давление скачет. Я вам что, волшебница? Я не могу каждому персональное направление выдавать по первому требованию.
– Я не скандалю. Я прошу. Уже четвёртый раз.
– А выглядит как скандал. И знаете, что я вам скажу? Ревматолог у нас один на три участка. Один. Запись на два месяца вперёд. И даже если я вам сейчас выпишу это направление – вы попадёте к нему в лучшем случае в августе. Так что не надо мне тут рассказывать про четыре визита. Сидели бы дома, ждали бы спокойно.
Сидела бы дома. Ждала бы спокойно. Пока пальцы распухнут так, что ложку не удержу.
– Идите в коридор и ждите. Когда освобожусь – посмотрю, что можно сделать. Если можно.
Она указала на дверь. Красным ногтем. Длинным, как коготь.
Я встала и вышла. В горле стоял ком. Не от обиды. От бессилия. Четвёртый раз за два месяца. Четыре поездки на автобусе. Каждая – сорок минут в одну сторону. Восемь поездок. Пять с лишним часов дороги. И каждый раз – одно и то же.
Я села на ту же скамейку. Бабушка в синем платке покачала головой.
– Говорила же.
***
Она вышла через двадцать минут. Но не ко мне. Она шла по коридору мимо очереди, и вдруг остановилась. Прямо напротив меня.
– Сабурова, вы ещё тут?
– Вы сказали ждать.
– Я сказала – если можно. Нельзя! У вас направление должен выписывать ваш участковый. Не я. Вы зря сюда пришли. Опять.
Она говорила громко. Не кричала – пока – но голос был поставлен так, чтобы слышал весь коридор. Четырнадцать человек смотрели в пол, в стены, в телефоны. Только мужчина в костюме у стены смотрел прямо на нас.
– Мой участковый на больничном уже третью неделю.
– Ну и что? Подождёте! Вы же на пенсии, вам торопиться некуда!
Женщина средних лет через два места от меня тихо вздохнула. Но Жанна Валерьевна не обратила внимания.
Вот тут она начала кричать. Не сразу, а так – по нарастающей. Как регулятор громкости, который кто-то медленно крутит вправо.
– Вы понимаете, что вы отнимаете моё время? У меня приём! У меня документы! У меня проверка на следующей неделе! А вы ходите тут, отвлекаете, требуете!
Я молчала. Не потому что нечего было сказать. А потому что тело вдруг стало тяжёлым. Как будто кто-то повесил на плечи мешок с песком. Я привыкла к этому ощущению. Семь лет на пенсии. Семь лет тебе объясняют – ты уже не нужна. В очередях, в собесах, в поликлиниках. Везде одно и то же. Подождите. Придите потом. Вы же не работаете.
– Пенсионеры ходят, ходят! Каждый день! Одно и то же! Направление, направление! А кто будет работать? Я?! Вы думаете, я тут для вас сижу?!
Она стояла надо мной. Я сидела. Четырнадцать человек молчали. Бабушка в синем платке прижала руку к груди.
– Вы знаете, сколько таких, как вы, каждый день приходит? Без записи, без документов, с претензиями! И все требуют! Все считают, что им все обязаны!
Я посмотрела на часы на стене. Четырнадцать сорок семь. Она кричала уже шесть минут.
– Я, между прочим, сама до шести вечера тут сижу! Каждый день! Без выходных иногда! А вы пришли в понедельник, в два часа, без записи, и хотите, чтобы я вам всё бросила!
Мужчина с ребёнком встал и тихо вышел. Ребёнок – мальчик лет пяти – обернулся и посмотрел на меня. Большими круглыми глазами. Я на секунду подумала: если бы мой внук увидел, как бабушку отчитывают в коридоре, он бы заплакал.
– Вот вам запись! – она ткнула пальцем в стену, где висело расписание. – Вот вам часы приёма! Научитесь читать! Тридцать лет учили – а сами не умеете!
Это было уже лишнее. Она взяла мои слова и вывернула их. Тридцать лет учили – и швырнула мне в лицо, как грязную тряпку.
Но я молчала. И считала минуты.
Она не останавливалась. Голос становился выше, резче. Слова сыпались одно за другим, как горох по жестяному ведру.
– И не надо тут сидеть с таким лицом! Я вам не виновата, что система так работает! Не нравится – пишите жалобу! Хоть президенту пишите! Только не ко мне ходите!
Мужчина в костюме сделал шаг. Один. Тихий. Жанна Валерьевна его не заметила. Она стояла ко мне лицом, а он оказался у неё за спиной, метрах в трёх.
– Вот мне кажется, вы специально ходите. Специально! Чтобы нервы трепать. Дома скучно, делать нечего – вот и ходите по поликлиникам, развлекаетесь!
Бабушка в синем платке тихо сказала: «Ну это уже совсем». Но так тихо, что услышала только я.
– А если будете скандалить – я вас вообще открепляю! Понятно? Есть другие поликлиники! Ближайшая – на Суворова! Езжайте туда!
Двенадцать минут. Я не отрывала глаз от часов на стене. Ровно двенадцать минут.
И тут я встала.
Колени хрустнули. Пальцы горели огнём. Но я встала. И выпрямилась.
Я посмотрела ей в глаза. Прямо, как смотрела на самых отпетых хулиганов в классе, которые считали, что крик – это сила.
– Двенадцать минут, – сказала я. – Я засекала.
Жанна Валерьевна осеклась. На полуслове.
– Что?
– Двенадцать минут вы кричали на меня в коридоре. При четырнадцати пациентах. За двенадцать минут вы могли принять четырёх человек. Вместо этого вы стояли здесь и орали на пенсионерку, которая четвёртый раз приехала через весь город за одним направлением.
Тишина. Такая тишина, что я слышала, как бабушка в синем платке перестала дышать.
– Четыре визита. Восемь поездок на автобусе. Пять с лишним часов дороги. Три часа ожидания в очередях. Два месяца. И ни одного направления.
Жанна Валерьевна открыла рот. И закрыла.
– Я тридцать лет стояла перед классом. Тридцать лет работала с детьми. С трудными, с тихими, с больными, с отличниками. И ни разу – слышите? – ни разу не позволила себе кричать на ребёнка при всех. Потому что это не сила. Это слабость.
Она побагровела. Я видела, как краска заливает её шею, поднимается к щекам.
– Вы мне тут лекции не читайте! – голос сорвался на визг. – Я заведующая! Я здесь решаю!
– Вы решаете кричать на людей, которые не могут ответить. На бабушек, которые боятся потерять место в очереди. На тех, кто сидит и терпит. Потому что им некуда идти.
Я обвела рукой коридор. Четырнадцать человек. Четырнадцать пар глаз.
– Может, вам не поликлиникой руководить, а на рынке торговать? Там голос пригодится.
Бабушка в синем платке охнула. Кто-то сзади хмыкнул. Парень в наушниках снял один наушник.
Жанна Валерьевна шагнула ко мне. Палец с красным ногтем упёрся мне в лицо.
– Вы! Вы пожалеете! Я вас открепляю! Завтра же! И жалобу! На вас!
И тут за её спиной кашлянули.
Тихо. Коротко. Так кашляют люди, которые привыкли, что их слушают.
Жанна Валерьевна обернулась.
Мужчина в тёмно-сером костюме стоял в двух шагах от неё. Он был высокий, широкоплечий, коротко стриженный. Пиджак сидел так, как сидят дорогие пиджаки – без единой складки.
Он смотрел на Жанну Валерьевну. Спокойно. Без улыбки.
А потом посмотрел на меня.
И что-то дрогнуло в его лице. Что-то мелькнуло – узнавание. Как вспышка.
– Раиса Фёдоровна? – сказал он. – Раиса Фёдоровна Сабурова?
Я посмотрела на него. Тёмные глаза. Широкие скулы. Маленький шрам на подбородке – я вспомнила, он рассёк его на физкультуре, в седьмом классе. Упал с брусьев.
– Максим? – сказала я. – Ветров?
Он кивнул. И повернулся к Жанне Валерьевне.
– Ветров Максим Сергеевич. Заместитель начальника городского департамента здравоохранения. Я приехал сюда сегодня без предупреждения. По жалобам пациентов. Двенадцать жалоб за последние три месяца.
Жанна Валерьевна побелела. Буквально – краска ушла из лица за две секунды, как будто кто-то выдернул пробку.
– Я – начала она.
– Двенадцать жалоб, – повторил он. – На грубость персонала. На отказ в направлениях. На нарушение прав пациентов. Я хотел посмотреть сам. Посидеть в очереди. Послушать.
Он сделал паузу.
– Послушал.
Тишина стояла такая, что было слышно, как за стенкой работает принтер.
– И знаете, что я ещё хочу сказать?
Жанна Валерьевна молчала. Губы у неё дрожали.
– Эта женщина – сказал он и показал на меня, – учила меня биологии. Двадцать пять лет назад. В сорок второй школе. Я был из тех учеников, которых все остальные учителя уже списали. Отец пил, мать работала на двух работах. Я прогуливал, дрался, не делал домашних заданий.
Он замолчал на секунду.
– А она не списала. Она оставляла меня после уроков. Не орала, не грозила двойками. Давала мне микроскоп, показывала клетки, объясняла, как устроен человек. Она сказала мне однажды: «Максим, ты умнее, чем думаешь. Тебе просто никто этого не говорил». Я запомнил.
Я почувствовала, как защипало в глазах. Но не заплакала. Тридцать лет в школе учат держать лицо.
– Я поступил в медицинский. Потом в аспирантуру. Потом в администрацию. И каждый раз вспоминал её слова. А сейчас стою и слушаю, как заведующая поликлиникой двенадцать минут кричит на мою учительницу. На пенсионерку, которая приехала за одним направлением.
Он повернулся к Жанне Валерьевне.
– Завтра в девять утра – у меня в кабинете. С объяснительной. По всем двенадцати жалобам. И по тому, что я сегодня видел и слышал лично.
Жанна Валерьевна стояла. Красные ногти впились в ладони. Она хотела что-то сказать, но слова застряли.
И тут бабушка в синем платке захлопала в ладоши. Тихонько, как будто боялась, что ей запретят. А за ней – женщина средних лет. А потом парень в наушниках. И мужчина с ребёнком. И ещё кто-то сзади.
Не овация. Не буря. Просто четырнадцать человек, которые два часа молчали, вдруг перестали молчать.
Жанна Валерьевна развернулась и ушла. Каблуки стучали по кафелю – быстро, рвано, совсем не как метроном. Дверь кабинета хлопнула так, что задрожала стеклянная табличка с надписью «Заведующая».
Я стояла посреди коридора. Ноги гудели. Пальцы пульсировали болью. Но спина была прямая. Как у доски, перед тридцатью парами глаз.
Бабушка в синем платке подошла, тронула меня за локоть.
– Ну ты дала. Я тут три года хожу – никто ей так не говорил.
Я не ответила. Потому что внутри всё ещё дрожало. Не от страха. От того, что я наконец сказала вслух то, что думала два месяца.
***
Максим проводил меня до регистратуры. Направление к ревматологу выписали за три минуты. Та же девушка с бирюзовыми ногтями. Только теперь она не стучала по клавишам – она их гладила. И смотрела на меня так, как будто я была не пенсионерка с распухшими суставами, а главный врач области.
– Раиса Фёдоровна, – сказал Максим, когда мы вышли в холл. – Я вас не сразу узнал. Седые волосы, другая причёска. Но голос – вы так же говорите. Спокойно, ровно, как будто объясняете параграф.
Я улыбнулась.
– А ты вырос.
– Вырос. Благодаря вам.
Мы постояли у входа. Он рассказал коротко – медицинский, ординатура, потом аспирантура, потом работа в управлении. Женат, двое детей. Сын в этом году пошёл в первый класс.
– Я маме всегда рассказывал про вас. Она помнит. До сих пор говорит: «Если бы не Раиса Фёдоровна, ты бы как отец закончил».
Я сглотнула. Его отец. Я помнила. Родительские собрания, на которые приходила только мать. Худая, уставшая, в одном и том же сером пальто. А отец пил. И Максим приходил иногда с синяками, которые объяснял тренировками по боксу. Никаких тренировок не было.
– Максим, ты сам себя вытащил. Я просто показала дорогу.
Он покачал головой.
– Вы показали, что дорога вообще есть. Это важнее.
Он дал мне свою визитку. Я положила её в сумку, рядом с полисом. Картонка была плотная, с тиснением. Ветров М.С. Заместитель начальника.
– Если будут проблемы – звоните. Прямой номер.
– Спасибо, Максим.
Он кивнул и пошёл к машине. Тёмно-серый костюм, прямая спина, уверенный шаг. А я помнила мальчишку с разбитым подбородком, который сидел после уроков над микроскопом и говорил: «Раиса Фёдоровна, а правда, что внутри человека больше бактерий, чем клеток?»
Правда, Максим. Правда.
Я села в автобус. Прижала направление к груди. Руки болели. Но внутри было что-то другое. Не радость. Не гордость. Скорее – облегчение. Как будто два месяца носила в себе камень, и он наконец выпал.
***
Прошло три недели. Жанну Валерьевну не уволили. Перевели участковым терапевтом в ту же поликлинику. Новая заведующая – молодая, тихая, в очках.
Направление мне выписали в тот же день. К ревматологу попала через неделю. Начала лечение. Пальцы по-прежнему болят, но уже не так.
Только вот в поликлинике теперь странно. Медсёстры, которые раньше улыбались, отводят глаза. Одна сказала в регистратуре – негромко, но я услышала: «Это из-за неё Жанну Валерьевну сняли. Ходила, жаловалась. Нормальная была заведующая».
А бабушка в синем платке, когда встретила меня в коридоре, сказала: «Ты молодец. Но некоторые говорят – зачем при всех? Можно было тихо написать. Зачем позорить?»
Я промолчала.
А дома вечером сидела на кухне, пила чай и думала. Тридцать лет я учила детей: если видишь несправедливость – не молчи. Говори. Прямо, чётко, с фактами.
Я так и сделала. При всех. С цифрами. Двенадцать минут. Четыре визита. Четырнадцать свидетелей.
Но может, надо было по-другому? Написать жалобу, подождать, не устраивать сцену в коридоре? Может, я и правда перегнула – при людях, при пациентах, при её подчинённых?
А вы бы как поступили? Молча написали бы жалобу – или сказали бы всё в лицо?
