Сергей Леонидович понял, что в доме опять беда, по звуку. Не крик, не звон посуды, а короткий деревянный стук — так падала на паркет трость Матвея, когда сын терял равновесие и не успевал выставить руку. Он вышел из кабинета и увидел Ларису у лестницы. На ней было белое пальто, то самое, которое Матвей привёз ей из Милана после победного турнира, и в пальцах она крутила брелок от машины. На втором этаже Аграфена Степановна пыталась поднять Матвея с пола, а Лариса смотрела туда снизу с выражением усталой гостьи, у которой медлили с подачей такси.
— Помоги ему, — сказал Сергей Леонидович.
Лариса даже не сразу повернула голову.
— Я уже помогала. Три месяца слушала врачей, терпела эти упражнения, ваши ночные разговоры и его настроение. Я жена, Сергей Леонидович, а не прислуга с медицинскими курсами.
Матвей наверху услышал каждое слово. Он не попросил воды, не позвал отца, не выругался. Только сжал край ступени так, что под ногтем осталась тёмная полоска лака. Потом тихо сказал Аграфене Степановне, чтобы она не суетилась. Ему было легче полчаса лежать на холодном паркете, чем принять руку женщины, которая уже мысленно вынесла его из своей жизни.
До резкого ухудшения здоровья Матвей Орлов был человеком, которого узнавали в аэропортах. Профессиональный теннис сделал его богатым, жёстким и немного смешным в быту: он мог часами разбирать подачу соперника, но не помнил, где в доме лежат запасные простыни. Лариса любила именно эту сторону его славы — перелёты, гостиницы, ужины, фотографии у кортов, где она стояла рядом с ним так, словно половина кубка принадлежала ей. Когда у Матвея стали неметь пальцы и путаться шаг, она сначала говорила бодро, почти красиво: мол, они всё пройдут вместе. А потом обнаружила, что «вместе» — это не слово для открытки, а таз с тёплой водой, бессонная ночь и муж, который не может сам застегнуть пуговицу.
Через неделю после сцены у лестницы она приехала за деньгами. Сергей Леонидович был на заводе, и разговор приняла на себя Аграфена Степановна, но Матвей сам выехал в холл. Лариса поставила сумку на мраморный столик, сняла перчатки и оглядела дом так, словно прикидывала, сколько можно получить за люстры.
— Мне нужен перевод на квартиру и машину, — сказала она. — Мы пока не развелись.
— Работать не пробовала? — спросил Матвей.
Она улыбнулась без веселья.
— Не тебе меня учить. Без моего отца ваш завод давно бы стоял с закрытыми воротами.
Эта фраза оказалась не пустой. Отец Ларисы, Роман Захарович Тугарин, несколько лет тому вошёл в дело Сергея Леонидовича. Его деньги помогли расширить производство, а его связи открыли поставщиков. Теперь он позвонил вечером и сказал ровно, почти дружески, что семейные ссоры не должны мешать делу. Голос у него был мягкий, но за этой мягкостью чувствовалась рука, уже положенная на чужой выключатель.
— Верните Ларису в дом, Серёжа. Девочка вспылила. Молодые женщины пугаются трудностей.
— Она бросила моего сына на полу.
— Не драматизируй. Если Матвей подпишет мирное соглашение и обеспечит ей привычный уровень, мы все сохраним лицо. Если нет, я забираю свои каналы поставок и требую расчёта по доле.
Сергей Леонидович положил трубку и долго смотрел на старый теннисный мяч, который Матвей когда-то подарил ему после первого взрослого финала. Мяч лежал на полке в кабинете, весь в выцветших автографах. Оказалось, самый опасный ответ приходит не через сетку, а из родственной гостиной.
На следующий день Аграфена Степановна привела в дом Ксению. Девушка была тонкая, в простой куртке и с плетёной косой, из тех людей, которые в дорогой прихожей не трогают ничего руками и всё равно замечают каждую царапину. Она осталась сиротой в восемь лет, выросла у тётки и окончила медицинское училище. Из клиники ушла после истории с важным пациентом: тот решил, что молодая медсестра обязана терпеть его липкие комплименты и руки, а когда Ксения дала отпор, крайней сделали её. С тех пор она развозила документы в частной фирме и по вечерам помогала соседкам с перевязками и давлением.
— Она не ангел, — предупредила Аграфена Степановна хозяина. — Зато не пустая.
Матвей встретил новую сиделку холодно. Он сидел у окна, положив на колени ракетку, которую давно не мог удержать правильно. Ксения вымыла руки, осмотрела расписание процедур, открыла блокнот.
— Начнём с ходьбы по комнате.
— А если я не хочу?
— Тогда начнём с того, что вы скажете это вслух без героического лица.
Он поднял глаза. В её голосе не было ни жалости, ни восхищения. Это раздражало и одновременно цепляло. За последние месяцы с ним все говорили либо слишком тихо, либо слишком бодро. Ксения говорила так, как с человеком, который ещё отвечает за себя.
Первые дни Матвей срывался. Один раз он отказался от занятий, назвал всё это цирком и попросил отца заплатить Ларисе, лишь бы Тугарин оставил завод в покое. Сергей Леонидович тогда не выдержал и вышел из комнаты, а Ксения молча собрала резиновые ленты и положила их в сумку.
— Вы правда хотите купить тишину? — спросила она уже у двери. — Она дорогая. И каждый месяц дорожает.
Матвей ничего не ответил. Ночью он долго сидел на краю кровати и перекатывал в ладони теннисный мяч. Утром сам попросил начать с пяти шагов.
Тихие перемены оказались упрямее громких обещаний. Ксения переставила стол у окна, чтобы Матвей мог держаться за край, заставила повара убрать тяжёлые ужины и принесла из сарая старую доску, по которой он учился переносить вес с ноги на ногу. Вечерами она перематывала потёртую ручку его первой ракетки. Нитка всё время цеплялась за её палец, и Матвей ловил себя на странной мысли: он уже ждёт не победы, а этого маленького шороха рядом.
Однажды Лариса приехала без звонка. В гостиной Ксения как раз помогала Матвею пройти от кресла до окна. На столике лежала расчёска, полотняная салфетка и коробка с упражнениями для пальцев. Лариса увидела эту домашнюю простоту и усмехнулась так, что Аграфена Степановна в дверях сразу поджала губы.
— Быстро у вас тут новая хозяйка завелась.
Ксения опустила глаза и хотела выйти, но Лариса преградила ей путь.
— Подождите. У меня из сумки пропал браслет. Дорогой. Я положила его сюда, пока мыла руки.
Матвей посмотрел на Ларису, потом на Ксению. Та стояла очень прямо, только пальцы вцепились в край передника. Аграфена Степановна всплеснула руками, но Ксения сама сняла с плеча сумку и открыла её. На подкладке лежал тонкий браслет с зелёным камнем.
— Вот видите, — сказала Лариса и повернулась к Матвею. — Ты ещё пожалеешь, если доверишься первой встречной.
В комнате стало тесно от чужого довольства. Матвей на секунду поверил глазам, и эта секунда оказалась хуже любой ссоры. Ксения заметила её, застегнула сумку и положила браслет на стол.
— Я не буду оправдываться, — сказала она. — Тётя, заберите мои вещи.
Она ушла в прихожую. Матвей рванулся за ней слишком резко, трость зацепилась за опору кресла, но он удержался за спинку и впервые за долгое время сделал несколько шагов не ради упражнения. У двери Ксения уже надевала куртку. Он успел только сказать:
— Прости. Я не должен был даже на миг смотреть так.
Она долго застёгивала молнию, хотя та шла легко.
— Мне надо домой. Не потому что я обиделась. Просто если я сейчас останусь, она будет делать это снова.
Вернуть Ксению помог не отец и не Аграфена Степановна. Матвей сам позвонил ей вечером. Не просил, не давил, не обещал красивого будущего. Он сказал, что завтра в девять начнёт занятия один, а если упадёт, будет сам разбираться со своим упрямством. В половине девятого Ксения вошла в дом с мокрыми от дождя плечами и молча поставила рядом с ним доску. Браслет Лариса забрала позже через водителя. Аграфена Степановна нашла под диваном вторую перчатку Ларисы, и на её подкладке застряла точно такая же зелёная нитка, как в застёжке браслета. Доказывать уже было некому и незачем, но в доме все сделали вывод.
Вернувшись, она не стала обсуждать браслет. Поставила будильник на полке, проверила доску, поправила коврик у кресла. Матвей ждал упрёков, но получил только обычное: «левую ногу ближе, плечо не заваливайте». От этого становилось хуже, чем от ссоры. На пятом круге он остановился и сказал, что поверил не ей, а собственной привычке ждать подвоха. Ксения посмотрела на его руку на спинке кресла и ответила, что доверие не объявляют, его каждый день заново собирают, как эту ручку на ракетке. К браслету они больше не возвращались.
На 24-й день Сергей Леонидович вернулся раньше обычного. Машина остановилась у боковой дорожки, и он увидел у теплицы Матвея. Сын стоял без трости, держась за локоть Ксении только для равновесия. Он сделал шаг, потом ещё один, короткий и неровный, но свой. Сергей Леонидович не вышел из машины сразу. Он сидел, боясь хлопнуть дверцей, и впервые за много недель не думал о счетах, поставщиках и Тугарине.
Радость продлилась до вечера. Курьер привёз письмо: партнёр требовал расчёта по доле и предупреждал о разрыве поставок. Срок был обидно короткий. Лариса приехала следом, как по расписанию. Она вошла в гостиную, увидела Матвея стоящим у кресла и просияла, словно это её терпение поставило его на ноги.
— Я знала, что ты справишься, — сказала она и шагнула к нему. — Мы оба наговорили лишнего.
Ксения отошла к окну. Матвей заметил это движение и впервые струсил по-настоящему: ему показалось, что если он сейчас выберет резкость, завод отца посыплется, а если выберет Ларису, Ксения уйдёт без слов. Он опустился в кресло и попросил всех выйти. Лариса решила, что победила, и улыбнулась Ксении через плечо.
Ночью Матвей сам пришёл в кабинет отца. Медленно, с остановками, но без посторонней помощи. На стол лёг договор купли-продажи квартиры на набережной — той самой, которую Сергей Леонидович подарил сыну до свадьбы.
— Я уже говорил с покупателем, — сказал Матвей. — Суммы хватит закрыть срочный расчёт и не дать Тугарину поставить тебя на колени.
— Нет.
— Папа, это моя подача. Не забирай её у меня.
Утром они поехали на встречу с Тугариным. Роман Захарович ждал их в переговорной с подготовленными бумагами и Ларисой рядом. Перед ним стояла чашка кофе, на блюдце лежала ложечка с каплей сливок. Он любил такие мелочи: дорогой стол, спокойный голос, чужая спешка.
— Надеюсь, вы пришли с разумным решением, — сказал он.
Матвей сел напротив. Руки у него дрожали, и он спрятал их под стол, но голос удержал.
— Расчёт по вашей доле закрывается сегодня. Поставки мы переведём на другой канал. Договор с вашей дочерью готовит юрист. Квартира, которую вы рассчитывали делить, была моей до брака.
Лариса резко поднялась.
— Ты продал квартиру?
— Да. Не тебе. Себе.
Тугарин впервые потерял свою мягкость. Он потребовал кофе покрепче, потом отодвинул чашку так резко, что сливки пролились на полированную поверхность стола. Через неделю он узнал, что несколько его давних партнёров ушли к Орловым: никто не любил работать с человеком, который мешает делу из-за капризов дочери. Лариса ещё пыталась звонить Матвею, но однажды вместо просьбы услышала короткое: «Разговор только через юриста». После этого он ей не отвечал.
Через несколько месяцев Матвей начал тренировать детей, которым трудно было управлять собственным телом после серьёзных испытаний. Он не обещал им быстрых чудес. Просто ставил рядом корзину с мячами, показывал движение и ждал, пока самый робкий ребёнок решится повторить. Ксения сидела у стены с блокнотом и делала вид, что записывает упражнения, хотя чаще смотрела на него.
Предложение он сделал без гостей. В саду уже темнело, Аграфена Степановна гремела на кухне противнем, Сергей Леонидович разговаривал с рабочим по телефону и старательно не выглядывал в окно. Матвей протянул Ксении маленькую коробочку и сказал совсем не то, что репетировал.
— Я без тебя опять начну покупать тишину.
Ксения закрыла коробочку ладонью, не открывая.
— Тогда не начинай.
Она улыбнулась первой. Он понял ответ по тому, как она положила его ракетку на скамейку и взяла его за руку.
