— Ну что, Татьяна, давай по-хорошему поговорим, — сказал Игорь, ещё не переступив порог, а уже хозяйским взглядом окидывая веранду. — Мы со Светой специально приехали. Разобраться надо.
Татьяна стояла у рукомойника и вытирала руки старым вафельным полотенцем, которое Пётр привёз с базы лет двадцать назад. Полотенце давно потеряло цвет, края его разлохматились, но она не выбрасывала. Просто не выбрасывала, и всё.
— Заходите, — сказала она. — Чай будете?
— Да какой чай, — отмахнулся Игорь, протискиваясь в дверь боком, потому что нёс под мышкой рулетку в жёлтом пластмассовом корпусе. — Дело серьёзное.
Следом за ним вошла Светлана. В белых брюках, в блузке с рюшами, на каблуках. На дачу. В белых брюках. Татьяна заметила это, но ничего не сказала. Светлана поджала губы и оглядела веранду с таким видом, каким врач осматривает запущенного пациента.
— Накрыто хотя бы чисто, — произнесла она негромко, но так, чтобы было слышно.
Игорь поставил рулетку на стол рядом с чашкой Татьяны, придвинул табурет, сел не спрашивая. Светлана осталась стоять, прислонившись к дверному косяку, словно давала понять, что задерживаться не намерена.
— Мы нотариуса навестили, — начал Игорь. — Петя оставил завещание. Я думал, ты в курсе.
Татьяна поставила чайник на плиту. Медленно, без спешки.
— Нет, — сказала она.
— Ну вот. Значит, не успел сказать. Или не захотел, кто его знает. Но факт есть факт. Дача по завещанию делится. Мне отходит большая часть, — Игорь развернул на столе сложенный вчетверо листок, который Татьяна даже смотреть не стала. — Вот, видишь. Всё оформлено.
— Вижу, — сказала Татьяна.
Она достала из шкафчика три чашки. Одну поставила себе, две другие поставила им. Светлана чуть повела плечом, но к столу не подошла.
— Мы со Светой уже прикинули, — продолжал Игорь, голос его стал деловым, почти добрым, таким голосом объясняют очевидное. — Тебе левый флигель и огород. Ну, часть огорода. Нам нужна основная жилая площадь и правая сторона участка. Под беседку.
— Я давно мечтаю о нормальной беседке, — вставила Светлана от косяка. — С барбекю. У вас тут, Таня, всё как-то… скромно.
«У вас тут», — отметила про себя Татьяна. Уже «у вас».
— Малина у тебя где растёт? — спросил Игорь, вставая и подходя к окну. — Вот этот куст, да? И дальше вдоль забора?
— Да, — сказала Татьяна. — Дальше вдоль забора.
— Придётся убрать, — сообщил он без особого сожаления, будто речь шла о чужом барахле. — Нам там забор пойдёт. Разделим участок по-нормальному. Рулетку я привёз, сейчас замерим.
Светлана наконец оторвалась от косяка и приблизилась к окну. Встала рядом с мужем, посмотрела на кусты малины с выражением лёгкого раздражения.
— Малина всё равно старая, — сказала она. — Я видела, ягода мелкая.
Татьяна не ответила. Она стояла у плиты и ждала, пока закипит чайник. За окном июльское утро разогревалось медленно, трава была ещё мокрая от росы, теплица в конце огорода блестела под солнцем, как большой мыльный пузырь. Пётр поставил ту теплицу шесть лет назад. Они вдвоём натягивали плёнку, Татьяна держала, он прибивал рейки, и он всё время промахивался молотком, и она смеялась. Она тогда ещё смеялась.
Игорь уже разматывал рулетку, прикидывая расстояние от угла дома.
— Вот тут и пройдёт, — говорил он сам себе. — Тут метров восемь, плюс три вглубь… Татьяна, у тебя есть колышки какие-нибудь? Деревянные, не обязательно новые.
— В сарае, — сказала Татьяна.
— Принесёшь?
Чайник зашипел. Татьяна сняла его с огня, налила кипяток в заварник, накрыла крышкой, поставила на край плиты. Потом повернулась к Игорю.
— Игорь, — сказала она. — Ты чай будешь или нет?
Тот слегка опешил.
— Ну… можно.
— Тогда садись.
В голосе её не было ни злости, ни мольбы. Просто приглашение. Светлана с некоторым удивлением посмотрела на неё, потом тоже подошла к столу, осторожно присела на краешек табурета, чтобы не запачкать белые брюки. Табурет был старый, немного шатался. Пётр собирался починить. Не успел.
Татьяна разлила чай. Поставила на стол сахарницу и блюдце с баранками, которые купила ещё позавчера в сельском магазине. Потом и сама присела.
Некоторое время все трое молчали. За окном прошлась через грядки кошка из соседнего участка, рыжая, нахальная. Татьяна проводила её взглядом.
Она думала о том, что Игорь приехал с рулеткой. Он привёз её заранее. Значит, в голове у него уже всё было расчерчено и поделено. Это не сегодня возникло. Это зрело давно. Может, ещё до того, как Петра не стало. А может, и сразу после. Она не знала, что хуже.
Спор из-за наследства на дачу, тяжба с родственниками мужа после его ухода, вот чего она никак не ожидала. Не потому что была наивной. Она не была наивной. Просто думала, что есть какая-то черта. Оказалось, нет никакой черты.
— Петя тебя любил, — сказал вдруг Игорь, отставляя чашку. — Ты не думай, мы не против тебя. Просто по справедливости. Он мой брат был.
— Знаю, что брат, — сказала Татьяна.
— Мы и к тебе хорошо относимся, Таня, — подхватила Светлана и сделала такое лицо, которое должно было выражать искреннее расположение. — Просто жизнь есть жизнь. Имущество надо как-то делить.
— Надо, — согласилась Татьяна.
— Вот именно. И мы предлагаем по-хорошему. Без судов, без скандалов.
— Без судов хорошо, — сказала Татьяна и взяла баранку.
Она грызла её спокойно, глядя в окно. Там, за кустами смородины, уже видна была верхняя часть теплицы. Огурцы в этом году взошли хорошо, надо было завтра идти подвязывать. Или послезавтра. Дня через два точно надо.
Игорь снова взял рулетку и задумчиво покрутил её в руках.
— В общем, мы сегодня хотим обозначить границы. Пока на глаз, а потом официально оформим. Ты не против?
— Ты ещё раз скажи, что тебе нужно, — попросила Татьяна. — Я хочу точно понять.
Игорь с готовностью повторил. Основная комната, большая часть участка, правая сторона под беседку. Ей оставался флигель, маленькая комнатка, которую раньше использовали как кладовку, и левый угол огорода, узкий, неудобный. Малина убирается. Старый забор сносится. Новый идёт по его линии.
Татьяна слушала. Не перебивала. Кивала иногда. Светлана смотрела на неё с нарастающим удивлением, потому что, по всей видимости, ожидала слёз или, наоборот, крика. А тут ни того, ни другого.
— У нас тут Костик мог бы жить летом, — добавила Светлана, имея в виду их сына, которому было тридцать два года и который жил с семьёй в другом городе и на дачу не ездил никогда. — Дети воздух любят. И Маришка, внучка наша. Ей сколько, Игорь?
— Пять в сентябре.
— Вот. Самый возраст для дачи. А у нас в городе квартира маленькая, если честно.
Татьяна подумала о Маришке, которую ни разу не видела. Видела только фотографию на телефоне у Петра, который показывал ей год назад. Маришка там была с мороженым в руках и очень смешно хмурила брови. Пётр смеялся, показывая ту фотографию. Он любил детей. Своих у них не было.
— Я понял, — сказал вдруг Игорь, придвигая к себе рулетку, — что тебе надо время подумать. Это нормально. Мы не торопим. Мы можем дать неделю.
— Нет, — сказала Татьяна.
Игорь поднял брови.
— Что нет?
— Времени не нужно.
— Ты соглашаешься?
— Нет, — повторила Татьяна.
Светлана переглянулась с мужем. Во взгляде её было нечто среднее между возмущением и растерянностью.
— Таня, — начала она терпеливым голосом, каким говорят с людьми, которые плохо слышат, — ты понимаешь, что есть завещание?
— Завещание я поняла, — сказала Татьяна и встала. — Допивайте чай. Я пойду в огород, там дела.
Она вышла с веранды на участок. Надела старые резиновые сапоги, которые стояли у крыльца, взяла садовый шланг и пошла поливать помидоры. Солнце уже поднялось выше, роса с травы почти сошла, и под ногами приятно пружинило. Земля была мягкая, рыхлая, она возилась с ней всё утро ещё до их приезда.
Сзади слышались голоса. Игорь что-то говорил Светлане вполголоса, та отвечала недовольно. Потом скрипнула дверь, зашуршали шаги по гравиевой дорожке.
— Татьяна, — Игорь подошёл к ней, встал у края грядки. Он был в городских туфлях, светлых, кожаных, и старался не наступать в землю. — Ты нас не уважаешь, что ли?
— Почему, — сказала Татьяна, не отрывая взгляда от земли. Она переставляла шланг, поливала аккуратно, под корень.
— Ну так… выслушала и ушла.
— Я вас выслушала. Всё услышала.
— И что?
— Ничего. Поливаю вот.
Игорь помолчал. Потом сменил тактику.
— Слушай, Тань, ну мы же родня. Петя нас связывал. Надо же как-то… по-семейному.
— По-семейному, — повторила Татьяна тихо, будто пробуя слово на вкус.
Интересное слово. По-семейному. Она вспомнила, как в прошлом году у Петра был день рождения. Шестьдесят лет. Они ждали Игоря со Светой, накрыли стол, Татьяна испекла пирог с яблоками, Пётр надел белую рубашку, долго перед зеркалом галстук завязывал. Они не приехали. Позвонили в половину восьмого вечера, когда пирог уже остыл, и сказали, что Маришка заболела. Может, и правда заболела. Татьяна не знала.
А ещё раньше, когда умерла мать Игоря и Петра, была история с дачей родительской, той, старой. Там тоже что-то делили, тоже говорили «по-семейному». Татьяна тогда не вмешивалась. Пётр не любил об этом говорить.
— Давай вот что, — сказал Игорь. Голос его стал увереннее, он нашёл нужный тон. — Ты пойми правильно. У тебя пенсия. Жить как-то надо. Мы флигель тебе отдаём, огород, всё нормально. Ты здесь живи на здоровье. Просто мы тоже будем приезжать. Участок большой, всем хватит.
— Большой, — согласилась Татьяна.
— Вот именно.
— Восемнадцать соток.
— Ну вот видишь.
— Мы покупали вдвоём с Петром, — сказала Татьяна. — Помнишь, когда это было?
— Ну… давно, — Игорь слегка замялся.
— Двадцать три года назад. На деньги от продажи квартиры тётки Нины. Она мне её оставила. Тёткина квартира.
— Ну и что? — Игорь пожал плечами. — Это же было ваше общее с Петей. Брачное имущество.
— Не совсем, — сказала Татьяна.
Она перекрыла шланг, выпрямилась, посмотрела на Игоря спокойно. Он был похож на Петра. Такой же лоб высокий, такие же залысины. Но взгляд другой. Пётр смотрел мягко, а у Игоря глаза всегда немного прищурены, будто он что-то считает в уме.
— Что значит «не совсем»? — спросил Игорь.
— Это значит, что тёткина квартира была моей добрачной собственностью. А когда мы покупали дачу, мы оформили брачный договор. По нему дача со всеми постройками является моей единоличной собственностью.
Игорь смотрел на неё. Молчал секунды три или четыре. Потом засмеялся, коротко, через нос.
— Что?
— Брачный договор, — повторила Татьяна спокойно.
— Какой ещё брачный договор. Первый раз слышу.
— Слышишь первый раз. Существует давно.
Светлана, которая всё это время стояла чуть поодаль, присматриваясь к помидорным кустам с видом человека, который пришёл в магазин с плохим ассортиментом, тут повернулась.
— Игорь, что она говорит?
— Ерунда какая-то, — бросил он.
— Не ерунда, — сказала Татьяна. — Брачный договор на дачу существует. Дача куплена на деньги от продажи квартиры тётки Нины. В договоре прописано, что всё приобретённое на эти деньги является моей личной собственностью и не входит в состав совместно нажитого имущества. Соответственно, у Петра не было доли в этом имуществе. Которую он мог бы завещать.
Наступила тишина, какая бывает, когда человек что-то сказал и это ещё не дошло до собеседника, но вот-вот дойдёт.
Игорь сделал шаг вперёд.
— Татьяна, — его голос изменился, в нём появилось что-то жёсткое. — Ты понимаешь, что я могу это оспорить? Я адвоката найду.
— Твоё право, — сказала Татьяна.
— Я в суд подам.
— Подай.
— Это дорого. И долго. Тебе это надо на старости лет?
Она посмотрела на него внимательно. Интересный приём. Значит, уже пугать.
— Игорь, — сказала она. — Ты сейчас на каблуки наступил.
Тот машинально опустил взгляд. Никаких каблуков рядом не было. Просто влажная земля у края грядки. Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то такое, чему она не знала точного названия.
— Я предлагаю тебе поехать к нотариусу, — сказала Татьяна. — К тому, у которого хранится брачный договор. Он всё объяснит. Это будет быстрее, чем разговаривать здесь.
— Ты блефуешь, — сказала Светлана, подойдя ближе. Её белые брюки всё-таки зацепили грядку, на манжете осталась тонкая бурая полоска земли. Светлана этого не заметила. — Таня, ну это же… это же нереально. Пётр тебе бы не позволил такое за его спиной.
— Он знал, — сказала Татьяна. — И согласился подписать. Потому что ему было важнее, чтобы тёткины деньги были защищены. Она мне их оставила, а не нам вместе. Он это понимал.
— Он мог не понимать, что подписывал, — сказал Игорь.
Татьяна не ответила на это. Некоторые вещи не требуют ответа. Пётр прекрасно понимал, что подписывал. У него было высшее образование, он двадцать лет проработал технологом на заводе, он мог прочитать документ. Она это знала. И Игорь это знал, просто сейчас ему было нужно в это не верить.
— Я говорю, — повторила Татьяна спокойно, — поедем к нотариусу. Прямо сейчас, если хотите. Или завтра. Там всё увидите сами.
Игорь стоял, держа рулетку в опущенной руке. Жёлтый пластмассовый корпус был немного потёрт, на ленте она заметила маленькую царапину. Он привёз этот инструмент делить чужое.
— Хорошо, — сказал он наконец, и голос у него был теперь другой, сухой, как бумага. — Поедем завтра.
— Договорились, — сказала Татьяна.
Она снова взялась за шланг. Повернулась к грядке. За спиной слышалось, как Игорь и Светлана разворачиваются, как Светлана говорит ему что-то шёпотом, сердито, он ей что-то отвечает, тоже негромко.
Шаги по гравию. Хлопнула калитка. Машина завелась. Уехали.
Татьяна стояла и поливала помидоры. Слушала, как вода шумит и как где-то в соседнем дворе кто-то пилит доски. Обычный летний звук. Теплица блестела. Малина стояла у забора ровно, темно-зелёная, сочная, ягоды уже наливались.
Она подумала, что завтра надо надеть нормальные туфли. Не то чтобы для нотариуса важно, во что она обута. Просто так легче думается, когда на тебе нормальная обувь.
Дачный участок, из-за которого теперь разгорелся этот спор о наследстве, она помнила другим. Помнила, как они приехали сюда первый раз смотреть, как Пётр ходил по участку большими шагами, мерил длину, а она стояла у будущей теплицы и думала, хватит ли места под огурцы. Им продавала пожилая женщина по имени Клавдия Ивановна, она уезжала к дочери на юг и хотела продать быстро. Они и купили быстро. Потом три года строили дом, по выходным, каждое лето. Пётр клал кирпич, Татьяна мешала раствор. Вдвоём.
Как вдова отстояла имущество, которое нажито своими руками и куплено на свои деньги, она ещё не думала в таких словах. Она просто знала, что это её, и никуда не собиралась.
Вечером она позвонила дочери подруги, Анжеле, которая работала юристом. Просто чтобы ещё раз, из первых уст, услышать, что всё именно так, как она помнит.
— Тёть Тань, да вы не переживайте, — сказала Анжела. — Если брачный договор зарегистрирован у нотариуса, он имеет полную юридическую силу. Никакое завещание его не перебьёт, потому что завещать можно только то, что тебе принадлежит. А если по договору у Петра Алексеевича не было доли, то и завещать нечего.
— Это я понимаю, — сказала Татьяна. — Я просто хотела, чтобы ты тоже ещё раз это проговорила.
— Проговорила, — сказала Анжела. — И вот ещё что. Если они будут угрожать судом, не пугайтесь. Оспорить брачный договор очень сложно. Там должны быть серьёзные основания. То, что они не знали о нём, не основание.
— Спасибо, Анжелочка.
— Всегда пожалуйста. Вы держитесь.
Татьяна положила телефон и долго сидела у окна. За стеклом темнело. Участок был едва виден, только контур теплицы и тёмные силуэты кустов малины у старого забора. Забор был деревянный, поставленный ещё предыдущими хозяевами. Доски кое-где выгнулись, некоторые потрескались. Пётр говорил, что надо перебрать. Они всё откладывали.
Она сделала себе чай. Тот самый, который утром стоял на плите и так никем, кроме неё, и не был выпит. Разогрела, налила в чашку, взяла баранку. Та ещё была свежая.
Думать о том, что Игорь приехал с рулеткой, было странно. Это был человек, которого она знала двадцать с лишним лет. Не близко знала, но всё же. Она готовила на все праздники, когда они приезжали. Однажды помогала Светлане, когда та лежала в больнице, ездила к ней, привозила домашнее. Это всё было. И это всё теперь было сложено куда-то отдельно, как складывают вещи, которые не нужны, но и выбросить рука не поднимается.
Цена человеческих отношений после утраты близкого человека. Она не думала об этом такими словами раньше. Сейчас думала. Оказывается, у всего есть цена. Даже у того, что казалось бесплатным.
Она допила чай. Поставила чашку в мойку. Пошла спать.
Нотариальная контора находилась в районном центре, до неё было двадцать минут на автобусе. Татьяна встала рано, оделась аккуратно, серый жакет, брюки, туфли на небольшом каблуке. Волосы убрала. Посмотрела на себя в зеркало и подумала, что выглядит вполне.
Игорь и Светлана уже стояли у входа в контору, когда она приехала. Игорь был в пиджаке, хотя жара была нешуточная. Светлана тоже приоделась, на этот раз в тёмное. Они кивнули ей без улыбки. Татьяна кивнула в ответ.
Нотариус по имени Константин Борисович принял их в небольшом кабинете, заставленном папками. Был он немолодой, спокойный, говорил ровно, без лишних слов. Татьяна назвала номер договора, дату. Он поднял архив.
Документ нашёлся быстро. Константин Борисович надел очки, проглядел бумаги, потом поднял взгляд на Игоря.
— Всё верно, — сказал он. — Брачный договор между Петром Алексеевичем и Татьяной Михайловной заключён двадцать три года назад, заверен мной лично, оригинал хранится в архиве. По условиям договора, недвижимость по адресу такому-то, приобретённая на средства от продажи квартиры, является единоличной собственностью Татьяны Михайловны и не входит в состав общего имущества супругов.
— И это… это законно? — спросила Светлана тем голосом, каким задают вопрос, ответ на который уже знают, но надеются, что ошибаются.
— Абсолютно, — сказал Константин Борисович.
— Значит, завещание…
— Завещание не имеет силы в отношении данного имущества, — произнёс нотариус. — Петр Алексеевич не располагал правом распоряжаться тем, что ему не принадлежало. Я понимаю, что это неожиданно для вас. Но таковы факты.
Игорь сидел прямо, смотрел в какую-то точку над головой нотариуса. Лицо у него было неподвижное.
— Оспорить можно? — спросил он, и в голосе его не было уже той уверенности, что была вчера с рулеткой.
— Попытаться можно всегда, — сказал Константин Борисович. — Но оснований я не вижу. Договор составлен без нарушений, обе стороны подписали его добровольно, Пётр Алексеевич был в здравом уме и дееспособен. Это проверяется.
Татьяна сидела и слушала. Она не торжествовала. Она вообще ничего особенного сейчас не чувствовала, только лёгкую усталость и что-то похожее на облегчение, но не радостное, а такое… тихое. Как когда долго держишь в руках что-то тяжёлое, а потом кладёшь на место.
Светлана вдруг встала.
— Это нечестно, — сказала она. Голос у неё задрожал. — Пётр был его брат. Родной брат.
— Это факт, — согласился нотариус. — И тем не менее.
— Татьяна, — повернулась к ней Светлана, — ты понимаешь, что делаешь? Мы семья. Нас у Пети больше не осталось.
Татьяна посмотрела на неё. На её задрожавшие губы, на глаза, в которых стояло что-то настоящее, первое настоящее, что она в них видела за эти два дня. Не сочувствие, нет. Скорее растерянность. Может, даже что-то похожее на страх.
— Светлана, — сказала Татьяна. — Когда у Пети был юбилей, вы не приехали.
Та моргнула.
— У Маришки была температура…
— Может быть, — сказала Татьяна. — Я не знаю. Я только знаю, что он ждал. Он стол накрыл и ждал. И рубашку белую надел.
Светлана опустила взгляд. Игорь по-прежнему смотрел в никуда.
— Семья, — тихо сказала Татьяна. — Это хорошее слово.
Больше она ничего не добавила.
Константин Борисович выдал ей нотариальную копию договора, заверенную надлежащим образом. Татьяна аккуратно сложила бумагу вчетверо, убрала в сумку. Встала. Попрощалась с нотариусом. Вышла из кабинета.
На улице было жарко. Она остановилась у входа, достала из сумки очки, надела. Где-то в глубине городка куковала кукушка. Громко, настырно, будто ей платили за количество.
Игорь и Светлана вышли минут через пять. Прошли мимо неё к машине. Игорь не посмотрел. Светлана на секунду задержалась взглядом, в нём было что-то неопределённое, то ли обида, то ли что-то ещё, Татьяна не стала разбирать. Машина уехала.
Татьяна дождалась автобуса. Ехала домой, смотрела в окно на поля и перелески, которые она знала наизусть, потому что ездила этим маршрутом двадцать три лета подряд. Те же сосны у поворота. Та же водонапорная башня. Тот же магазинчик с синей крышей. Всё то же самое.
На участке она первым делом пошла к малине. Ягоды были уже полноценные, тёмно-красные, некоторые почти чёрные от спелости. Она сорвала несколько, съела прямо так, без ничего. Сладкие. Светлана сказала, что мелкие. Светлана, очевидно, плохо видела.
Потом она долго сидела на крыльце. Думала ни о чём конкретном. Просто смотрела на участок.
Восемнадцать соток, которые они с Петром покупали у Клавдии Ивановны в жаркий июль двадцать три года назад. Восемнадцать соток, которые они поднимали из заросшего пустыря в нормальный живой огород. Теплица, малина, смородина, яблоня в углу, молодая ещё, которую они посадили на пятилетие дачи. Грядки, которые она каждый год перекапывала сама, потому что Пётр в последние годы уже не мог, спина у него была нехорошая. Дом, который они клали сами, кирпич за кирпичем.
Это было её. Всё это было её. Не потому что в бумаге написано, хотя и в бумаге тоже. А потому что каждый квадратный метр этой земли помнил её руки.
Спор из-за наследства на дачу, который казался неизбежным и долгим, закончился в кабинете районного нотариуса за двадцать минут. Так бывает, когда документы в порядке.
Через неделю она позвонила в фирму, которую ей порекомендовала соседка Галина Ивановна. Те ставили заборы. Приехали двое молодых ребят, посмотрели, составили смету. Цена оказалась вполне разумная.
— Вам где ставить? — спросил старший, невысокий, деловитый, с карандашом за ухом.
— По периметру, — сказала Татьяна. — Вот отсюда и вот досюда. Только аккуратно, вот тут малина. Чтобы не потревожить.
— Понял, — сказал он, делая пометку в блокноте. — Забор за малиной пойдёт?
— За малиной, — подтвердила Татьяна. — Малина остаётся.
Работали три дня. Столбы вкопали глубоко, профлист взяли плотный, тёмно-зелёный, под цвет листвы. Татьяна выходила раз в несколько часов, смотрела, как идёт работа. Рабочие оказались толковые, аккуратные. Малину не задели.
На третий день, когда последнюю секцию закрепили и навесили калитку с нормальным замком, старший рабочий позвал Татьяну.
— Принимайте.
Она прошлась вдоль периметра. Забор был ровный, крепкий, хорошо стоял. Калитка открывалась и закрывалась легко, без скрипа. Малина темнела за зелёными листами, невидимая снаружи, но живая.
— Хорошо, — сказала Татьяна.
— Лет двадцать простоит, — сказал рабочий не без гордости.
— Нам хватит, — сказала она.
Вечером, когда машина строителей уехала и участок снова стал тихим, Татьяна взяла садовый шланг и пошла поливать огурцы. Солнце уходило медленно, как оно уходит только в июле, растягивая закат на полнеба. Теплица светилась розовым. Малина стояла за новым забором, темно-зелёная, плотная, никуда не делась.
Она поливала и думала о том, что скоро пора будет варить варенье. Банок у неё было много, прошлогодних, чистых, стояли в кладовке рядком. Сахар надо купить. В сельском магазине она видела приличный, по хорошей цене.
Варенье она всегда делала сама. Никогда не покупала.
Кукушка опять куковала где-то за участком, настырная, негромкая. Татьяна не считала.
Старый забор лежал за углом дома сложенный стопкой, рабочие аккуратно его сняли и убрали. Надо было, наверное, распилить на дрова. Или выбросить. Или оставить пока, потом видно будет.
Она заглушила шланг. Сняла сапоги у крыльца, зашла на веранду. Поставила чайник. Было тихо, хорошо, по-вечернему.
На столе стояла пустая чашка, та самая, в которой она пила чай, когда приехали Игорь со Светланой. Кепка Петра висела на гвоздике у двери, старая, выцветшая, он носил её каждое лето. Татьяна сняла её, подержала в руках, потом повесила обратно.
За окном темнело. Новый забор стоял ровно по периметру. Малина была за ним.
