Телефон зашёлся в половине седьмого утра, когда Лена ещё стояла в коридоре с одной туфлей в руке. На экране — «Оксана». Она не брала, пока не натянула вторую туфлю, и всё-таки нажала, прижала плечом.
— Лен, мне срочно нужно тысяч сорок. Дима в лагерь едет, ну этот, языковой, и ещё репетитор по математике, ты же знаешь, какие сейчас цены.
Не «здравствуй», не «как ты». Сразу сорок тысяч и Дима.
— Доброе утро, — сказала Лена.
— Да доброе, доброе. Так что, переведёшь сегодня? А то место в лагере уйдёт.
***
Диму привезли к ней зимой, когда мальчику было два года и три месяца. Оксана стояла на пороге с сумкой через плечо и коляской, в которой спал племянник, и говорила быстро, будто боялась, что её перебьют.
— Лен, ну на пару месяцев всего. Мне сейчас вообще никак. Серёжа ушёл, денег нет, работу надо искать, а с ним куда я пойду. Мама сказала, ты свободная, тебе проще.
Свободная. Это слово в их семье прилипло к Лене намертво, как ценник, который не отдерёшь. Тридцать один год, своя однушка в Кузьминках, бухгалтер в строительной фирме, не замужем, детей нет. Значит — свободная. Значит — проще.
— Оксан, у меня работа. Я в шесть из дома, в восемь возвращаюсь.
— Ну садик же есть! Я тебе денег буду подкидывать, как устроюсь. Ну Лен. Ну родная.
Мать позвонила тем же вечером.
— Ты что, родную сестру с ребёнком на улицу выгонишь? У неё муж сбежал, она сама не своя. А ты одна как перст, тебе же не трудно. Бог не дал своих — так хоть племяннику помоги.
Бог не дал. Это тоже было сказано. Между делом, как про погоду.
Лена взяла Диму на пару месяцев.
***
Пара месяцев растянулась так, что Лена перестала их считать. Сначала Оксана «искала работу». Потом нашла, но «не сложилось с начальником». Потом уехала в Сочи «развеяться, я же чуть с ума не сошла». Из Сочи прислала фотографии — она на катере, она с каким-то загорелым мужчиной, она в ресторане. Денег не прислала.
Дима пошёл в садик от Лениного дома. Лена вставала в пять, чтобы успеть собрать его, отвести, доехать до работы. Болел он часто, как все садиковские дети, и тогда Лена брала за свой счёт или сидела ночами с отчётами, чтобы днём быть с ним. Купила ему кроватку, потом разложила диван, потому что кроватка стала мала. Ботинки, куртки, шапки — всё это покупалось как-то само, без подсчётов, потому что не ребёнку же ходить в драном.
Оксана появлялась раз в два-три месяца. Привозила игрушку, тискала Диму, плакала «как же я по тебе соскучилась, солнышко», а через два часа уезжала — у неё были «дела», «встреча», «новый человек, ну ты не представляешь, какой».
— Ты бы хоть на памперсы оставила, — сказала однажды Лена.
— Лен, ну у меня сейчас совсем плохо. Вот устроюсь — всё верну, копейка в копейку.
Дима называл Лену «мама Лена». Сам, никто не учил. Она поправляла первое время, говорила «я тётя», но он не понимал, и она перестала.
Он засыпал у неё на плече, когда она читала ему про крокодила Гену. Он знал наизусть все буквы к четырём годам, потому что Лена выкладывала их из магнитиков на холодильнике. Он плакал, когда она уходила на работу, и встречал у двери, когда возвращалась.
Пять лет.
***
Забрала его Оксана летом, перед школой.
Приехала уже другая — пополневшая, в хорошем пальто, с новым мужем по имени Костя, который ждал в машине.
— Всё, Лен, я готова. Костя зарабатывает, квартира есть, я Диму в нормальную школу определю, у нас там гимназия рядом. Спасибо тебе, конечно, ты меня так выручила.
— Оксан, ему семь лет. Он тут всю жизнь прожил.
— Ну он же мой сын. Что ты как неродная. Ребёнок к матери должен.
Дима не хотел уезжать. Цеплялся за Ленину кофту, ревел так, что соседи выглядывали. Оксана раздражённо отдирала его пальцы.
— Дим, ну хватит уже позориться. Поедем к маме, у мамы знаешь как хорошо, у тебя своя комната будет.
Лена сидела на полу в коридоре, пока они спускались. Слышала, как Дима плачет на лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда, и стало тихо.
Она собрала его магнитики с холодильника в коробку из-под обуви. Убрала в шкаф, на верхнюю полку.
***
Три года Оксана не звонила почти. На Новый год — дежурное «с праздником», на день рождения Лены — иногда вспоминала, иногда нет. Диму к ней не возила. «Лен, ну неудобно, через всю Москву тащиться, он же занят, у него секции».
Лена ездила сама. Привозила подарки, гуляла с ним в парке у их дома по выходным, когда Оксана разрешала. Дима подрос, стеснялся уже обниматься на улице, но в парке, когда никто не видел, всё равно брал её за руку.
А потом и эти встречи сошли на нет. То Оксана «уехала на дачу с Костей», то «Дима у репетитора», то просто не брала трубку.
И вот — половина седьмого утра. Сорок тысяч.
***
— Оксан, подожди. Какие сорок тысяч?
— Я же говорю. Лагерь, репетитор, ещё форму ему надо, он вырос весь. У меня сейчас туго, Костя бизнес перестраивает, всё в обороте. А ты же его любишь. Ты его растила. Тебе нетрудно.
Вот это «ты его растила» Лена услышала впервые за три года. Раньше было — «он мой сын», «ребёнок к матери». А теперь, когда деньги понадобились, — растила.
— А Костя? Ты же говорила, он зарабатывает.
— Я тебе объясняю — у него сейчас всё в бизнесе. И вообще, при чём тут Костя, это не его ребёнок. Серёжин. Точнее, мой.
— А Серёжа? Это его сын. Пусть платит алименты.
В трубке выдохнули, тяжело, с надрывом.
— Лен, ты издеваешься? Я Серёжу сто лет не видела, где я его искать буду. Я тебя прошу, по-человечески. Сестру родную. У тебя зарплата, у тебя карьера, ты одна живёшь, на тебя одну тратишь. А я мать, у меня ребёнок.
— У тебя ребёнок десять лет уже. Дима не вчера родился.
— Ну и что? Дети денег требуют постоянно! Ты не знаешь, потому что у тебя своих нет!
Вот оно. Лена даже не удивилась. Знала, что прозвучит, ждала, и всё равно будто кипятком плеснули.
— Своих нет, — повторила Лена. — Поэтому я пять лет растила твоего.
— Опять ты за старое! Сто лет прошло! Что ты заладила — растила, растила. Я тебя что, заставляла? Ты сама взяла!
***
Лена опоздала на работу в то утро. Сидела в коридоре на табуретке, в туфлях, в пальто, и считала.
Она никогда не считала раньше. Не хотела. А тут взяла листок, на котором был записан рецепт от участкового, перевернула и стала писать на обороте.
Садик — она платила сама, льгот у неё не было, чужой ребёнок без документов на неё. Это раз. Одежда, обувь — каждый сезон. Это два. Игрушки, книжки, развивашки. Лекарства — Дима лежал с воспалением лёгких в шесть лет, она брала отпуск за свой счёт. Зубы — водила к платному, потому что в районной очередь на месяц. Кроватка, диван, постельное, посуда детская.
Получалось — за пять лет она вытащила из своего кармана столько, что на эти деньги можно было целый год не работать.
А Оксана не дала ни рубля. Ни разу. Ни на памперсы, ни на куртку, ни на лекарства.
И теперь просила сорок тысяч. Сегодня. Чтобы место в лагере не ушло.
Лена сложила листок вчетверо и убрала в сумку.
***
Вечером Оксана позвонила снова. На этот раз спокойнее, заходя издалека.
— Лен, ну ты подумала? Я не настаиваю на сорока. Хоть тридцать. Хоть двадцать пять, на лагерь только.
— Я не дам, Оксан.
Пауза.
— В смысле — не дашь?
— В прямом. Не дам ни сорок, ни двадцать пять. Ты его мать. Ты его забрала, когда стало удобно. Теперь содержи сама.
— Лена! — голос подскочил. — Да как у тебя язык поворачивается! Это же Дима! Ты его на руках носила!
— Носила. Пять лет. Бесплатно. А ты в это время в Сочи на катере каталась. Я тебе тогда на памперсы просила оставить — помнишь, что ты ответила? «Устроюсь — верну». Где мои деньги, Оксан? Копейка в копейку, ты обещала.
— Ты… ты припоминаешь мне старое? Мне тогда не до того было! У меня жизнь рушилась!
— А у меня не рушилась? Я в пять утра вставала. Я отчёты ночами сдавала, чтоб днём с ним сидеть. Я три года замуж не вышла, потому что какому мужику нужна баба с чужим ребёнком, которого даже усыновить нельзя, потому что мать жива-здорова и катается по морям.
В трубке заплакали. По-настоящему или нет — Лена давно перестала различать.
— Я думала, ты его любишь, — сказала Оксана тонко.
— Люблю. Поэтому и не дам тебе денег. Потому что они уйдут не на лагерь. Я твои лагеря знаю. Найди Серёжу, подай на алименты — это законно, это правильно. Или Костю попроси, раз замужем. Но я тебе не банкомат, который включается, когда у тебя «всё в обороте».
***
Мать позвонила через день. Лена знала, что позвонит.
— Лена, что я слышу. Ты отказала сестре?
— Здравствуй, мам.
— Не «здравствуй», а отвечай! Оксана в слезах, у неё ребёнок без лагеря остаётся, а ты, тётка родная, копейки пожалела! Как тебе не стыдно!
— Мам. Я пять лет растила Диму. Где была Оксана?
— Ну была у неё трудная полоса! Что ты как этот, прокурор, всё подсчитываешь! Родная кровь, а ты как чужая.
— Родная кровь. А когда мне рожать было поздно, и я с чужим, по сути, ребёнком сидела вместо своей жизни — это была какая кровь?
Мать запнулась на секунду.
— Ну ты же сама согласилась. Тебя никто не неволил.
— Согласилась. Потому что ты сказала «Бог своих не дал, помоги хоть племяннику». Помнишь? Помоги. Я помогла. Пять лет. А теперь Оксана требует ещё, и я опять плохая.
— Она не требует, она просит!
— Она требует, мам. С «ты должна» и «у тебя своих нет». Это не просьба.
— Я тебе так скажу, Лена, — мать понизила голос, и Лена почувствовала, что сейчас будет приговор. — Не дашь денег — можешь на праздники не приезжать. Раз ты семье чужая.
— Хорошо, — сказала Лена. — Не приеду.
Она первая положила трубку. Раньше всегда ждала, пока мать договорит.
***
Оксана зашла с последнего козыря через неделю. Написала сообщение, длинное, на полэкрана.
Суть была проста: «Раз ты такая, я всем расскажу, что родная тётя отказалась помочь ребёнку. Что бросила его, выкинула из жизни, когда стал не нужен. Посмотрим, как на тебя люди смотреть будут».
Лена читала, стоя у плиты. Перечитала дважды. Потом написала в ответ, медленно, выбирая каждое слово.
«Расскажи. А я покажу чеки. У меня сохранились — за садик, за врачей, за всё. Пять лет. И расскажу, как ты на памперсы оставить не могла, пока по Сочи каталась. И как забрала Диму, когда удобно стало, а потом три года ко мне не подпускала. Посмотрим, Оксан, кого люди осудят».
Чеков у неё, конечно, не было всех. Кое-что осталось — справки из платной клиники, договор с садиком. Но Оксана-то этого не знала. И Оксана замолчала.
Насовсем.
***
Прошла весна, началось лето. На день рождения матери — шестьдесят пять стукнуло — Лену не позвали. Она узнала об этом, когда увидела: двоюродная сестра выложила фотографии застолья, все там были, и Оксана, и Дима в новой рубашке, и мать во главе стола. Без неё.
Лена смотрела на Диму на этой фотографии. Он вытянулся, стал нескладным, как все подростки, но глаза остались те же — она бы их из тысячи узнала. Те самые, что смотрели на неё снизу вверх, когда она читала про крокодила Гену.
Звонок пришёл в июне, поздно вечером, с незнакомого номера.
— Мама Лена? — голос ломался, перескакивал с низкого на высокий. — Это я, Дима. Я с телефона друга. Мне мама не разрешает тебе звонить, говорит, ты нас бросила.
Лена опустилась на табуретку.
— Димочка. Я тебя не бросала. Слышишь? Никогда.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я помню, как ты буквы на холодильник вешала. Я всё помню. Просто мама говорит другое.
Они поговорили минут десять. Про школу, про то, что он теперь увлёкся роботами, паяет что-то. Лена слушала и боялась дышать, чтобы не спугнуть. В конце он сказал:
— Я тебе ещё позвоню. Только маме не говори, ладно? А то она телефон отберёт.
— Не скажу, — пообещала Лена. — Звони, солнышко. Когда захочешь.
Гудки.
***
Он звонил ещё дважды. Потом перестал — то ли телефон у друга кончился, то ли Оксана пронюхала. Лена не знала. Номер, с которого он звонил, больше не отвечал.
Она вытащила с верхней полки шкафа коробку из-под обуви. Открыла. Магнитики — синяя «А», красная «Б», жёлтая «В». Все буквы, по которым он учился читать, лёжа у неё на плече.
Лена разложила их на холодильнике. Одну за другой, как когда-то. «Д», «И», «М», «А». Постояла, посмотрела. Потом достала телефон, нашла последний номер, с которого он звонил, и сохранила. Записала — «Дима». И положила телефон на стол, экраном вверх, чтобы видеть, если загорится.
