— Глеб, я ведь не прошу невозможного, — Вероника опустила книгу на стол. — Я прошу честности. Всего одной, маленькой, как горошина.
— Опять ты за своё, — он смотрел какой-то журнал. — С самого утра завела свою пластинку.
— Я завела? — она улыбнулась. — Я её, между прочим, год не включала. Считай, у тебя был отпуск от моих вопросов.
— И зря его прервала.
Вероника села напротив, подперев щёку ладонью.
— Глеб, давай по-человечески. Твоя сестра звонила. Говорит, очередь снова моя.
— Ну и что? — он наконец отложил журнал. — Поживёт у нас. Что такого-то? Мать же.
— Мать твоя, квартира моя, — спокойно сказала она. — Видишь, как интересно расходятся дорожки.
— Опять ты про квартиру! — он повысил голос. — Заладила: моя, моя. Можно подумать, я у тебя угол выпрашиваю.
— А разве нет?
Он замолчал, надувшись, как мальчишка, у которого отняли конфету. Вероника знала эту его манеру — раздуть щёки и сопеть, изображая оскорблённую невинность.
— Глеб, — она говорила тихо. — Помнишь, что ты обещал, когда твоя мать продавала ту квартиру?
— Что я обещал?
— Что большая часть денег пойдёт нам. На расширение. Я мечтала о трёшке. Я мечтала о детской, представь себе.
— Ну, обстоятельства, — он отвёл глаза. — Жизнь, она такая, знаешь. Планируешь одно, выходит другое.
— Выходит машина и твой великий взлёт, — она хмыкнула. — Помнишь, как ты ходил по квартире и говорил, что будешь ворочать миллионами?
— Я пытался! — он стукнул ладонью по колену. — Я хотя бы пытался, а не сидел сложа руки!
— Пытался, — согласилась она. — Деньги твоей матери испарились, машина уехала к новому хозяину за полцены, а мечта о детской так и осталась мечтой.
— Не приплетай сюда мать!
— Это ты её сюда приплетаешь, — заметила Вероника. — Каждые полгода. По расписанию.
Нина Павловна жила по кругу: полгода у дочери, полгода у сына. Так решил когда-то Глеб, и так это работало, словно маятник старых часов, который никто не догадался остановить.
— Глеб, я не против твоей матери, — Вероника разливала чай, и пар поднимался ровно. — Я против лжи. Это две очень разные вещи, согласись.
— Ты её просто не любишь.
— Я её уважаю, — поправила она. — А вот тебя я перестала понимать. Это, между прочим, разные глаголы.
— Умная стала? — он прищурился. — Начиталась своих книжек?
— Несчастье редко приходит одно — у него обычно большая семья, — она улыбнулась. — Видишь, я и без книжек справляюсь.
— Вот-вот, всё хохмишь, — он встал, прошёлся по кухне. — А жить-то нам где-то надо.
— Нам? — Вероника подняла бровь. — ты всё время говоришь «нам», как будто у этого слова есть фундамент.
— А его нет, что ли?
— Давай проверим, — она сложила руки на коленях. — Скажи мне честно одну вещь, и я отстану от тебя на месяц. Кристина — это кто?
Он замер. На долю секунды лицо его стало похоже на застывший студень.
— Какая ещё?
— Та самая, с которой мы когда-то сидели за соседними столами, — спокойно произнесла Вероника. — Та, что снимает квартирку на Озёрной. Уже пятый год, насколько я знаю.
— Ты…
— У меня хорошая память на адреса и на лица, — она пожала плечами. — Профессиональная, можно сказать, деформация.
— Это не совсем так, — выпалил он слишком быстро.
— Глеб, — она засмеялась тихо, почти ласково. — Когда мужчина говорит эту фразу, она всегда означает ровно то, что я подумала. Это закон природы, как сила тяжести.
*
Скандал случился не сразу. Сначала был вечер молчаливый, потом — вечер злой, и только на третий маска слетела, как штукатурка со старого потолка.
— Да, у меня есть Кристина! — закричал Глеб. — И что? Ты довольна? Получила моё признание?
— Получила, — Вероника не повысила голоса. — Спасибо за прямоту. Хоть в одном ты сегодня честен.
— Она не пилит каждый день про квартиру и про детскую!
— Ещё бы, — кивнула она. — Ей и пилить незачем, у неё ведь нет своей квартиры, разве что арендованной.
— Ты… ты просто завидуешь!
— Чему, Глеб? — она наклонила голову. — Тому, что моя бывшая коллега согревает моё законное место? Это очень специфический повод для зависти.
— Знаешь что, — он задышал тяжело, ноздри раздулись. — Я подаю на развод. Слышишь? Мне всё надоело! Твои подколки, твои книжки, твоя квартира — всё!
— Подал на развод, прекрасно. А теперь забери свою маму, она мне теперь чужая.
— Что?
— Что слышал, — Вероника наконец встала. — Развод так развод. Только давай без половинчатости. Уходишь — уходи весь, со всем своим обозом.
— Зачем мне это! Не можешь!
— Ещё как могу, — она улыбнулась почти нежно. — Я, в отличие от тебя, всегда делаю то, что обещаю. Это, кстати, тоже разные глаголы — «делать» и «обещать».
*
Глеб ушёл хлопнув дверью, уверенный, что вернётся через неделю и всё уладит. Он всегда возвращался. Вероника всегда прощала. Так было заведено, и он не видел причин менять привычный порядок вещей.
Он позвонил сестре.
— Ольга, привет. Слушай, мать в этом месяце едет к Веронике, как договаривались. Ты её посади на маршрутку, я встречу.
— Глеб, ты с Вероникой разводишься, — осторожно сказала сестра. — Какая теперь Вероника?
— Да помиримся мы. Не первый раз. Делай, что говорю.
— Ну смотри, тебе виднее.
А виднее ему не было совершенно ничего. Потому что в это самое утро Вероника позвонила в фирму, которая возит мебель, и продиктовала два адреса: откуда и куда.
— Заберёте всё из дальней комнаты, — сказала она в трубку. — Шкаф, диван, тумбочки, коробки, ковры. Всё, что не моё. Отвезёте на Озёрную. Адрес я скину.
— Принято, — ответил голос. — К двум часам управимся.
— Управляйтесь. И аккуратнее со шкафом, он старенький, как и его хозяин.
*
Кристина в тот день была дома. Она протирала зеркало и напевала что-то лёгкое, не зная, что её уютный мирок вот-вот треснет по швам.
В дверь позвонили. На пороге стояли двое крепких ребят, а за их спинами темнел силуэт огромного шкафа.
— Здравствуйте, — сказал один. — Доставка. Куда заносить?
— Какая доставка? — Кристина растерялась. — Я ничего не заказывала.
— Адрес ваш, заказчица оплатила, — парень сверился с бумагой. — Озёрная, всё сходится. Шкаф, диван, двенадцать коробок, ковры.
— Чей шкаф? Чей диван? — голос её зазвенел. — Уберите это от моей двери!
Не понимая, что происходит она быстро набрала номер Глеба.
— Алло, — Кристина прижала трубку к уху. — Что это такое? Ко мне приехали какие-то шкафы! Объясни немедленно!
— Какие шкафы? — он не понимал. — Кристин, ты о чём?
— О тех, что стоят у меня на лестнице! — она почти визжала. — Старьё какое-то, диван продавленный! Я тебя спрашиваю, что это?!
— Подожди, не клади трубку, — он лихорадочно набирал Веронику. — Я сейчас разберусь.
*
Вероника ответила со второго гудка.
— Слушаю.
— Ты что наделала?! — заорал Глеб. — Ты зачем матери вещи на Озёрную отправила?!
— Логистика, — спокойно ответила она. — Ты переезжаешь к Кристине, твоя мать едет к тебе. Я просто соединила точки на карте. По-моему, элегантно.
— Какая Кристина! Какая логистика! Это же квартира съёмная, там нельзя!
— А у меня, значит, было можно? — её голос остался ровным. — Глеб, ты последние годы складывал свою жизнь в чужие квартиры. Я всего лишь помогла тебе собрать всё в одну.
— Верни вещи обратно!
— Не верну, — она почти зевнула. — Ты подал на развод, помнишь? А я согласилась. Я вообще на удивление сговорчивая женщина, когда меня перестают принимать за коврик у двери.
— Я передумал! — выпалил он. — Слышишь? Я передумал разводиться! Это была ошибка, я погорячился!
— Какая жалость, — сказала Вероника. — А я вот не погорячилась. Я всё взвесила, как аптекарь. До последнего грамма.
*
Пока Глеб метался от одной трубки к другой, к дому на Озёрной подъехала маршрутка. Из неё, держась за поручень, вышла Нина Павловна с большой сумкой в руках.
— Здравствуй, милая, — обратилась она к растерянной Кристине, приняв её за добрую соседку. — А не подскажешь, тут Глеб где-то живёт? Его жена сказала, я теперь у него поживу.
— Глеб? — Кристина побледнела. — У меня? Здесь?
— Ну да, — закивала Нина Павловна. — А это, гляди-ка, мой шкафчик привезли. И диванчик мой родной. Значит, всё верно, тут мне и квартировать.
— Никто здесь не будет квартировать! — Кристина повернулась к грузчикам. — Я запрещаю заносить это в квартиру! Слышите? Уносите немедленно, это чужое!
— Хозяюшка, — флегматично ответил парень, — нам оплатили доставить, мы доставили. Хотите — стоит на лестнице, хотите — у подъезда. Назад не повезём, заказа такого нет.
— Глеб! — закричала Кристина в трубку. — Здесь твоя мать! С сумкой! Стоит на моей лестнице рядом со своим шкафом! Ты вообще понимаешь, что происходит?!
*
Глеб примчался через полчаса, взмокший, с трясущимися руками. На лестничной клетке его встретила картина, от которой у него поплыло перед глазами: шкаф, диван, коробки, растерянная мать на чемодане и Кристина с лицом, на котором не осталось ни капли прежней нежности.
— Это что такое? — Кристина смотрела на него с ненавистью. — Ты мне обещал отдельную, красивую жизнь. А привёз продавленный диван и родню?
— Кристин, я всё объясню, — залепетал он. — Это Вероника, она специально, она мстит…
— Мне всё равно, кто и кому мстит, — отрезала она. — Я снимаю эту квартиру не для того, чтобы здесь поселился весь твой багаж. Разбирайся сам. У тебя час, но сюда ни кого не пущу.
— Кристин, постой!
— Стою уже пять лет, — она шагнула обратно в квартиру. — Хватит, настоялась.
Дверь закрылась прямо перед его носом.
*
Глеб набирал Веронику дрожащими пальцами. Гудок, второй, третий.
— Да, — ответила она.
— Вероника, прости меня, — голос его сорвался почти в писк. — Я дурак, я всё понял, забери меня обратно. Я ошибся, слышишь? Никакой Кристины, никакого развода. Я приеду, я на коленях…
— Глебушка, — мягко перебила она. — Ты сейчас стоишь на чужой лестнице, рядом со старым шкафом, и просишься обратно в квартиру, которую полгода называл обузой. Тебе самому не смешно?
— Не смешно! — он почти всхлипывал. — Мне страшно! Куда я теперь?
— А вот это, мой дорогой, очень хороший вопрос, — сказала она. — Жаль, что ты задал его так поздно. Раньше надо было думать, пока деньги твоей матери ещё не превратились в металлолом на колёсах.
— Я верну всё! Я заработаю!
— Глебушка, ты уже однажды собирался ворочать миллионами, — напомнила она. — Я помню, чем закончилось. Знаешь, есть вещи, которые не возвращают по второму кругу. Как зубы. Как доверие.
— Вероника, умоляю…
— Замок я сменила сегодня в полдень, — сказала она буднично. — Так что ключ можешь не искать, он больше ничего не открывает. Прощай, Глебушка. И передавай привет мамочке — у вас теперь много общего: общий шкаф и общее жильё.
*
Трубка замолчала. Глеб опустился прямо на ступеньку рядом с диваном, который тридцать лет стоял в комнате его матери. Нина Павловна смотрела на сына сверху вниз, ничего не понимая.
— Глебушка, — тихо сказала она. — А мы куда теперь? Холодно тут на лестнице.
— Не знаю, — выдавил он. — Сейчас, сейчас придумаю.
Он сидел на ступеньке, перед запертой дверью, и считал в уме. Квартира матери — продана. Машина — продана за бесценок. Дело — лопнуло, как мыльный пузырь. Вероника — за сменённым замком. Кристина — за закрытой дверью.
— Как же так-то, — шептал он сам себе, раскачиваясь. — Как же я так всё прошляпил? Было ведь всё. Жена была, угол был, мать пристроена. А я… а я-то, дурень, чего хотел?
— Глебушка, ты с кем разговариваешь? — спросила мать.
— Сам с собой, — он не отнимал рук от лица. — Больше не с кем.
Снизу донеслись шаги грузчиков — они уносили вторую коробку обратно к лифту, потому что заносить их было решительно некуда.
— Куда ставить-то, хозяин? — крикнул один. — Определяйся, нам ещё на два адреса.
— Не знаю я, — простонал Глеб. — Ничего я больше не знаю.
— Ну ты даёшь, — хмыкнул грузчик. — Мужик с целым шкафом, а пристроиться некуда. Тогда мы всё оставшееся прямо сюда на площадку сгрузим. Сам разбирайся, куда дальше.
Глеб не ответил. Он сидел, обхватив колени, и всё повторял одними губами, будто заклинание, которое уже не действует:
— Идиот. Какой же я идиот. Было всё, всё было, а я сам, своими руками…
