Экран брошенного на диван айпада загорелся желтым. Я как раз собирала грязные чашки вокруг Анькиного рабочего места. Взгляд машинально упал на стекло.
Завтра сессия в 18:00. Переведи остаток долга — 4500 руб.
Я поставила чашки на поднос. Код от планшета я знала — год моего рождения. Дочь не меняла его с шестнадцати лет. Я провела пальцем по экрану. Открылся Telegram. Чат с некой «Виктория Психотерапия».
Я села на край дивана. Пролистнула переписку вверх. На три месяца назад.
Она снова купила мне зимнюю куртку. Меня тошнит от её контроля. Это насилие вещами.
Ты молодец, Анна. Отстаивай свои границы. Скажи, что ты взрослая.
Взрослая. Анечке двадцать два года. Она учится на платном. Я взяла на ее учебу ровно два кредита. Плачу до сих пор по двадцать тысяч каждый месяц.
Я мотнула историю еще выше. Январь 2025 года.
Вика, я соврала ей про зубы. Сказала, что нужен имплант. Она перевела 68 тысяч. Я смогу оплатить твой ретрит на Алтае!
Горжусь тобой. Это ресурс, который она обязана тебе вернуть за годы токсичного подавления.
Я уставилась на экран. Шестьдесят восемь тысяч рублей. Я откладывала эти деньги с премии. Работала сменами в логистическом центре. У Анки тогда якобы воспалилась десна.
Я продолжила читать. Пальцы не дрожали. Внутри разливался холодный, ровный металл.
Я цепенею, когда она поворачивает ключ в замке. Она монстр. Я боюсь ее шагов.
Монстр. Я прихожу с работы в восемь вечера. Покупаю продукты. Готовлю ужин. Молча ставлю тарелку на стол.
Мы должны решить вопрос с бабушкиной квартирой.
Да, Вика. Документы у нее в сейфе. Я завтра возьму запасной ключ от ящика. Я имею право на половину. Мы продадим долю.
Я нажала кнопку блокировки. Экран погас.
В прихожей щелкнул замок.
Я вышла на кухню. Включила чайник.
В коридоре стукнули тяжелые ботинки. Аня стянула объемный шарф. Бросила ключи на тумбочку.
— Мам, я дома, — крикнула она.
— Иди ужинать, — ровным тоном ответила я.
Дочь вразвалочку зашла на кухню. Села за стол. Достала телефон.
— Как зубы? — спросила я.
Аня не оторвала взгляд от экрана.
— Нормально. Врач сказал, приживается.
— Болит?
— Бывает, — она пожала плечами. — Мам, не начинай гиперопеку. Я сама слежу за здоровьем.
Я достала из шкафчика чашку. Положила пакетик заварки.
— Гиперопеку, — повторила я.
— Да. Ты постоянно нарушаешь мое личное пространство своими расспросами, — Аня заблокировала телефон. — Мне нужен воздух.
— Воздух, — я кивнула. Налила кипяток. — Дорого нынче воздух стоит. Шестьдесят восемь тысяч.
Анька замерла. Ее правая рука дернулась к шее.
— Что? — ее голос дрогнул.
— Ровно 68 тысяч рублей, — я поставила чашку перед ней. — Сумма твоего импланта, которого нет в твоей челюсти.
— Ты лазила в мои медицинские бумаги? — дочь резко выпрямилась. Глаза сузились. — Это незаконно! Я могу на тебя заявить!
— Я читала твой планшет. Около десяти минут.
Анька вскочила со стула. Стул скрипнул по линолеуму.
— Ты больная! — закричала она. — Ты абьюзер! Ты вообще не знаешь слово «границы»!
Я прислонилась к раковине. Сложила руки на груди.
— Знаю. Границы моей квартиры начинаются от входной двери.
— Это и мой дом тоже!
— Твой дом здесь, потому что я за него плачу.
Аня схватила чашку с чаем и с силой плеснула жидкость в раковину, прямо рядом с моей рукой. Капли попали на столешницу.
— Мне психолог говорила, что ты устроишь истерику! — заорала дочь. — Вы, нарциссы, не умеете признавать вину!
— Значит, Вика предупреждала.
— Да! И она права во всем!
— И про ретрит на Алтае за мои деньги она права? — тихо спросила я.
Дочь запнулась. Рот приоткрылся.
— Это… это компенсация, — выпалила она. — За мое угнетенное детство! За то, что я вздрагиваю от твоих шагов!
Я подошла к ней вплотную. Она рефлекторно отшатнулась к холодильнику.
— Ты вздрагиваешь, потому что я четырнадцать раз звонила тебе, когда ты шлялась неизвестно где, — я смотрела прямо в ее глаза. — И ты не брала трубку.
— Я имела право на сепарацию!
— За мой счет.
— Деньги — это твой единственный рычаг власти! — Аня сжала кулаки. — Ты покупаешь меня!
— Больше не покупаю.
Я развернулась и пошла в ее комнату. Анька побежала за мной.
— Что ты делаешь? — заскулила она, увидев, как я достаю с антресолей черный мусорный пакет.
Я открыла ее шкаф. Сгребла с полки стопку свитеров. Бросила в пакет.
— Сепарирую тебя, — сказала я.
— Мама, прекрати! — она схватила меня за локоть.
Я резко сбросила ее руку.
— Не трогай меня. Ты назвала меня монстром. Монстры не оплачивают твои два кредита за учебу. И не покупают зимние куртки.
Я скинула в пакет джинсы. Туда же полетела косметика с туалетного столика.
— Ты не имеешь права выгонять меня! — Анька перешла на ультразвук. — У меня здесь прописка!
— Прописка временная. До августа. Завтра аннулирую через Госуслуги.
Я затянула узлы на первом пакете. Достала второй.
— Куда я пойду? — ее голос сорвался на плач. — На улице минус десять!
— К Вике, — я бросила в мешок нижнее белье. — Она же учит тебя границам. Пусть пустит на свою территорию.
— Она мой терапевт! Это непрофессионально!
— А воровать деньги на зубы — профессионально?
Аня рухнула на диван. Закрыла лицо руками.
— Я просто хотела разобраться в себе… — заныла она. — Ты меня душила.
Я взяла с дивана айпад. И ее новый смартфон, лежащий рядом с подушкой.
— Эй! Отдай телефон! — она подскочила.
— Куплен на мою кредитку. Я сунула оба гаджета в карман своего халата. — Я отнесу в скупку. Погашу хотя бы часть долга.
— Как я буду звонить? — Анька хлопала глазами, полными слез.
— Абонент будет недоступен для токсичной матери.
Я потащила пакеты в коридор. Швырнула их возле входной двери. Открыла замок.
— Выходи, — скомандовала я.
— Мама, пожалуйста… — Аня стояла посреди коридора. Плечи сгорблены. Розовые волосы растрепались. — Я всё верну. Я найду работу.
— Восемь месяцев назад ты говорила то же самое.
Я достала из ее сумочки ключи от квартиры. Бросила их на тумбочку. Затем подошла к сейфу, встроенному в шкаф. Быстро набрала код. Вытащила красную папку с документами на бабушкину квартиру.
— И это останется здесь.
Анька поняла, что план с квартирой тоже раскрыт. Ее лицо побледнело.
— Ты прочитала всё… — прошептала она.
— Выходи.
Она медленно надела свои ботинки. Накинула пальто. Не застегнула пуговицы.
— Ты еще пожалеешь, — вдруг зло сказала она. — Я никогда тебе этого не прощу. Я навсегда вычеркну тебя из жизни.
— Скатертью дорога.
Она шагнула на лестничную клетку. Я выставила следом мусорные пакеты.
— Тварь, — выплюнула дочь.
Дверь захлопнулась.
Я повернула замок на два оборота. Задвинула ночную щеколду.
В квартире стало тихо. На кухне остывал чай. В кармане халата тяжело лежал чужой телефон. Завтра я поеду в банк. Заблокирую все карты, привязанные к ее номеру. Отменю оплату за следующий семестр.
Через пять минут в дверь начали пинать ногами. Глухие, ритмичные удары разносились по коридору.
— Открой! — кричала Анька по ту сторону. — Мне холодно! У меня нет денег на проезд!
Я прошла на кухню. Взяла тряпку. Вытерла лужу чая со столешницы.
Стуки продолжались еще минут сорок. Потом стихли.
Она жаловалась, что боится моих шагов. Теперь ей придется бояться своих собственных.
Кто-то скажет, что родная мать не должна выставлять ребенка на мороз из-за ошибок молодости. А вы бы оставили спать в своем доме человека, который уже подобрал ключи к вашему сейфу?
