Марина домывала противень. Скумбрия, запечённая с картошкой, пригорела по краям, жир взялся коркой, и сода его не брала — пришлось залить кипятком и ждать. За окном по жестяному отливу постукивал мелкий октябрьский дождь, редко и вразнобой, будто кто-то наверху щёлкал ногтем по консервной банке.
На часах микроволновки было 23:40.
Даша уснула в половине одиннадцатого, не дочитав главу, и книжка так и осталась лежать у неё на груди корешком вверх. Марина забрала, заложила фантиком от ириски. В коридоре на батарее сохли варежки, промоченные ещё в понедельник; они высохли на второй день, но убрать их всё было некогда, и они так и лежали, скрючившись, как две маленькие сушёные ладони.
Сергей сидел на диване с телефоном, и синий свет ходил по его лицу.
— Марин, я завтра в семь выеду. На объект надо пораньше.
— Угу.
— Ты чего не ложишься?
— Противень.
— Да брось ты его.
— Брошу — завтра будет то же самое, только твёрже.
Она вытерла руки о полотенце с выцветшими петухами, повесила его на дверцу и уже потянулась к выключателю, когда по потолку кухни проехал свет. Ровный, белый, чужой. Кто-то заезжал во двор.
Сергей поднял голову.
— Это кто?
— Ты меня спрашиваешь?
Хлопнула дверца машины. Потом вторая. Забрякала щеколда на калитке — та, что они так и не смазали с лета.
Марина вышла в прихожую, включила фонарь над крыльцом. По дорожке, между кустами смородины, шла женщина в стёганом пальто, катила за собой чемодан, и колёсики цеплялись за каждую плитку. За ней таксист нёс две большие клетчатые сумки и ставил их прямо в лужу.
— Мама, — сказал Сергей у Марины за спиной. Не удивлённо. Как-то устало.
Тамара Ивановна поднялась на крыльцо, обмела рукавом плечо, оглядела прихожую и сказала — не Марине, хотя Марина стояла прямо перед ней, в халате и тапках, с полотенцем на плече:
— Серёж, разбуди жену! Пусть она мне баню подготовит, кости ломит с дороги.
В прихожей стало очень тихо. Даже дождь, кажется, приостановился.
— Тамара Ивановна, — сказала Марина, — я не сплю. Я здесь стою.
Свекровь посмотрела на неё так, будто на кухне неожиданно заговорил холодильник.
— Тем более. Значит, и будить не надо.
— Мам, ты чего не позвонила? — Сергей потянул к себе сумку, но она была неподъёмная и только проехала по коврику. — Двенадцать ночи же.
— А чего звонить. Я к сыну еду, не к чужим людям. Автобус до города, потом такси. Триста километров, Серёжа. У меня спина как деревянная. Мне бы попариться, и всё пройдёт.
— Баня не топлена, — сказала Марина.
— Так затопи.
— Сейчас без двадцати двенадцать.
— И что? Дров нет, что ли?
— Дрова есть. — Марина говорила ровно, не повышая голоса; она вообще редко повышала. — Баня топится четыре часа. Не полчаса. Четыре. Вода в бак наливается из шланга, шланг я в сентябре убрала, чтобы не разорвало, значит вёдрами, от колонки, двенадцать вёдер. Потом её надо прогреть. То есть париться вы будете часов в пять утра.
— Ой, вы посмотрите на неё, — Тамара Ивановна повернулась к сыну и всплеснула руками, как будто приглашая невидимый зал в свидетели. — Я ещё порог не переступила, а мне уже лекцию. Серёж, ты слышал? Вёдра она считает.
— Мам, ну правда поздно, — сказал Сергей. — Давай завтра. Завтра с утра затопим, я приеду с работы — попаришься.
— Завтра, — повторила свекровь. — Хорошо. Завтра так завтра. Я привыкла. Мне не привыкать.
Она наконец сняла пальто и протянула его — не вешалке, а в воздух. Марина взяла. Пальто было тяжёлое, влажное, пахло автовокзалом и валокордином.
— Чай поставить? — спросила Марина.
— Поставь. Только не пакетик. Я пакетную воду не пью.
Марина ушла на кухню. Слышала, как за спиной Сергей возится с сумками, как они шаркают по полу, как мать что-то говорит ему вполголоса — быстро, без пауз, как читают заранее выученное.
Заварка была в жестяной банке с оленем на боку, ещё бабушкина. Марина отсыпала три ложки, залила, накрыла блюдцем, нарезала лимон и поставила вазочку с овсяным печеньем — тем самым, которое Даша не любила и которое поэтому всегда стояло целое.
Тамара Ивановна вошла на кухню и села во главе стола. Именно во главе — на тот стул, где обычно сидела Марина.
— Хорошо живёте, — сказала она, оглядываясь. — Плитка новая?
— Прошлым летом клали.
— У Виталика вот такой кухни нет. — Свекровь постучала ложечкой о край чашки. — И не будет. У Виталика долги.
— Мам, давай не сегодня про Виталика, — сказал Сергей от дверей.
— А когда? Мне шестьдесят шесть. У меня в среду было двести на сто, я на скорой лежала. Тебе кто-нибудь сказал? Никто. Потому что я не жалуюсь.
Марина села напротив. Молча.
— Мам, ты надолго? — спросил Сергей.
Тамара Ивановна отпила чай, поморщилась — то ли горячо, то ли не по вкусу — и поставила чашку.
— А это как получится, — сказала она.
Марина посмотрела на две клетчатые сумки в прихожей. У одной молния разъехалась, и оттуда выглядывал рукав зимнего пуховика — тёмно-вишнёвого, с потёртой манжетой.
Она ничего не сказала. Просто отметила про себя, как отмечают дату на документе.
***
Легли во втором часу. Тамару Ивановну устроили в маленькой комнате, где у Даши стоял мольберт; мольберт вынесли в коридор, и Марина об него ударилась мизинцем, когда шла в ванную.
— Серёж. Она с зимними вещами.
Сергей молчал секунд десять.
— Мам всегда мёрзнет.
— Сергей.
— Ну что «Сергей»? Ну поживёт. Ну месяц. Она мать моя. Ты хочешь, чтобы я её на автовокзал отвёз?
— Я хочу знать, что происходит.
— Ничего не происходит. Спи.
Он заснул минут через восемь. Марина лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря лежала косая светлая полоса и в ней медленно двигалась тень от голой ветки яблони.
Дом строили пять лет. Участок достался ей от бабушки Нины — двадцать одна сотка на краю посёлка. Наследство Марина оформляла сама, в отпуске, с животом на шестом месяце, и тогда ещё не работала регистратором — просто стояла в очередях, как все. Через два года продали бабушкину однушку в городе, тоже наследство, и вложили в коробку. Плюс кредит. Плюс своими руками всё, что можно было своими.
Дом записан на неё. Не потому что хитрая. Потому что земля её, и так было проще: собственник участка — собственник дома. Сергей тогда махнул рукой: «Да мне-то что, всё общее».
Марина повернулась на бок.
Всё общее, подумала она. Это правда. По закону — общее. Дом построен в браке, и как бы он ни был записан, это совместно нажитое имущество, и её фамилия в выписке ничего не меняет. Она это знала лучше многих. Она это людям объясняла по три раза в неделю, через стекло и без стекла, и всегда одними и теми же словами.
Просто раньше ей ни разу не приходило в голову думать об этом ночью.
***
В шесть утра будильник. В шесть двадцать на кухню вышла Тамара Ивановна — умытая, в кофте с люрексом, с уложенными на бок волосами.
— Что у нас на завтрак?
— Пшённая каша.
— Я пшено не ем. У меня от него изжога.
Марина молча достала вторую кастрюльку.
Даша вышла в семь, сонная, с одним хвостом вместо двух.
— Здрасьте.
— Худая какая, — сказала Тамара Ивановна. — Тебя тут не кормят? Марин, ты бы ей творог давала.
— Я не люблю творог, — сказала Даша.
— «Не люблю». В моё время не спрашивали. Ставили тарелку и всё. Ты в каком классе?
— В пятом.
— И кем хочешь стать?
— Художником.
— Кем? — свекровь повернулась к Марине. — И вы это поощряете?
— Она второй год в художественной школе.
— И зачем? Ни специальности, ни хлеба. Вот у нас в Тавде была одна, тоже рисовала…
— Мам, — Сергей вошёл в куртке, уже застёгнутый, с ключами в руке. — Я поехал. Марин, я вечером часов в восемь.
— А баня? — сказала Тамара Ивановна.
Он остановился.
— Что баня?
— Ты вчера обещал. С утра затопим, сказал.
— Мам, я на работу.
— А я, значит, опять жду.
Сергей посмотрел на Марину. Марина смотрела в кастрюлю.
— Марин, — сказал он, — ты сегодня во сколько с работы?
— В шесть.
— Ну… может, растопишь?
Она подняла глаза. Спокойно.
— Я растоплю в шесть. В шесть у меня Даша, ужин, у неё завтра композиция, надо доделывать. Я растоплю в семь. К одиннадцати будет готово.
— К одиннадцати ночи? — переспросила свекровь.
— Да.
— Издеваетесь.
— Нет. Считаю.
Тамара Ивановна поджала губы и отвернулась к окну.
Сергей вышел, не поцеловав никого.
***
На работе был вторник, а вторник — это всегда очередь.
— Женщина, ну я же прописан там! — наваливался на стойку мужчина лет пятидесяти. — Тридцать лет прописан!
— Регистрация по месту жительства не даёт права собственности, — сказала Марина в четвёртый раз за утро. — Она даёт право пользования. Это разные вещи.
— Да как это разные? Я живу!
— Живёте. Но собственник — ваша сестра.
В обед Оля из соседнего кабинета принесла ей полшаурмы.
— Ты чего такая?
— Свекровь приехала. С пуховиком.
Оля перестала жевать.
— Ой. Ты только не молчи, Мариш. Ты всегда молчишь, а потом у тебя давление.
— Я не молчу. Я жду, когда станет понятно, зачем она приехала.
***
Стало понятно в четверг.
Марина пришла с работы раньше обычного и застала на кухне тишину. Тамара Ивановна лежала у себя, «отдыхала после давления». На столе, между солонкой и вазочкой с тем же несъеденным овсяным печеньем, лежала стопка бумаг, придавленная очками.
Марина не собиралась смотреть. Она собиралась убрать со стола, чтобы поставить кастрюлю.
Верхний лист был белый, с гербом. Выписка из Единого государственного реестра недвижимости.
Адрес — их адрес. Кадастровый номер — их номер, она помнила его наизусть. Правообладатель — Мурашова Марина Андреевна. Вид права — собственность.
Дата выдачи — двадцать девятое сентября. За две с половиной недели до того, как во дворе загорелись фары.
Марина держала лист двумя пальцами, как держат чужое.
Под выпиской лежали ещё две распечатки из интернета, кривые, с обрезанным краем: «Соглашение о разделе общего имущества супругов (образец)» и «Договор дарения доли в праве общей долевой собственности на жилой дом (образец)». Оба пустые, но на втором в углу карандашом было выведено: «1/4 — нотар. обязат.? уточнить».
Почерк был не свекровин. Свекровь писала крупно, с наклоном влево. Этот был мелкий, тесный, с петельками.
Она положила бумаги обратно. Ровно так, как они лежали. Поправила очки сверху.
Она могла бы посмотреть по базе, кто и когда запрашивал сведения. Технически — три клика. Но по базе она смотрела только по заявлениям — с подписью, датой и входящим номером. За восемь лет ни разу иначе. И сейчас не станет.
Она встала, набрала воды в кастрюлю и поставила на огонь.
***
Свекровь вышла к ужину в халате, села, потянула к себе тарелку.
— Что за суп?
— Гороховый.
— Я горох…
— Я знаю. Там котлеты. Разогреть?
— Разогрей.
Марина включила конфорку и, стоя спиной, сказала:
— Вы заказывали выписку на наш дом.
За спиной стало тихо.
— Какую выписку?
— Из ЕГРН. Двадцать девятого сентября. Она у вас на столе лежит.
— А, эту. — Голос свекрови сразу стал деловым. — Ну да. Это открытые сведения. Любой может.
— Может. — Марина перевернула котлету. — Двести шестьдесят рублей через МФЦ.
— Триста.
— Значит, подорожало.
Тамара Ивановна помолчала.
— И что ты теперь скажешь?
— Ничего. — Марина сняла сковороду, положила котлеты на тарелку, поставила перед ней. — Ешьте.
Свекровь взяла вилку и не стала есть.
— Марина. Давай начистоту.
— Давайте.
— Я квартиру продаю.
Марина села напротив.
— В Тавде?
— В Тавде. Покупатель есть, задаток взял. Полтора миллиона.
— И?
— И деньги пойдут Виталику. — Тамара Ивановна сказала это ровно, будто зачитала. — У него кредит под залог машины и ещё два потребительских, приставы уже. Он мне в августе позвонил ночью, Марина. Мой сын звонил мне ночью и плакал.
— И вы продаёте единственное жильё.
— Я мать.
— И где вы будете жить?
Тамара Ивановна посмотрела на неё в упор. Глаза у неё были светлые, выцветшие, и очень спокойные.
— У вас.
Марина кивнула. Не удивлённо. Просто как отмечают галочкой пункт в перечне.
— На каком основании?
— Что?
— На каком основании, Тамара Ивановна? Я спрашиваю не чтобы обидеть. Я спрашиваю, потому что это надо назвать словом.
— «Основание», — свекровь усмехнулась криво. — Основание у меня одно: я родила Серёжу. Я его одна тянула с четырёх лет, алименты — двадцать три рубля, и то через раз. У меня руки в сорок лет были как у старухи. Вот тебе основание.
— Это не основание. Это биография.
— Ты что, издеваешься?
— Нет. — Марина сложила руки на столе. — Вы заказали выписку до того, как приехали. Вы распечатали образцы. Значит, вы и сами понимали, что «я его родила» — это не то, что пишут в реестре. Давайте про то, что пишут в реестре.
Свекровь отодвинула тарелку.
— Хорошо. Давай. Дом на тебе.
— Дом на мне.
— А Серёжа что, никто?
— Серёжа — сособственник. По закону.
— Это как?
— Дом построен в браке. Всё, что нажито в браке, — общее, независимо от того, на кого записано. Статья тридцать четыре Семейного кодекса. Если завтра мы с Сергеем разведёмся, он получит половину, и никакая моя фамилия в выписке ему не помешает.
Тамара Ивановна медленно выпрямилась.
— Так вот и хорошо. Значит, половина его.
— Да.
— Значит, он может свою половину…
— Не может.
— Как это не может? Его половина — что хочет, то и делает!
— Нет. — Марина говорила ровно, как через стекло. — Совместная собственность — это не «его половина» и «моя половина», лежащие рядом. Это одно целое, где доли не определены. Чтобы у Сергея появилась доля, которой он может распорядиться, её надо сначала выделить. Путей два. Первый — нотариальное соглашение о разделе. Двустороннее. То есть с моей подписью.
— А второй?
— Суд.
— Суд, — повторила свекровь.
— Суд. Где я скажу, что участок достался мне по наследству, а это личная собственность и в общую массу не входит. И что коробку строили на деньги от продажи бабушкиной квартиры — тоже наследство, и у меня есть договор, выписка со счёта и чеки. Не на всё, конечно: кредит общий, я не спорю. Так что доли будут не пополам. Сколько именно — решит суд. Это года полтора и тысяч двести на юриста.
Тамара Ивановна дышала носом, коротко.
— А потом? — сказала она. — Допустим, выделил. Мне четверть подарит.
— Допустим.
— И что тогда?
— Тогда у вас будет четверть дома, который вы никому не продадите, потому что кто купит четверть дома в посёлке с одним автобусом. И право в нём жить. И право прописаться в нём без чьего-либо согласия. И право прописать туда кого угодно ещё. Например, Виталика.
Свекровь моргнула.
— При чём тут Виталик.
— Ни при чём, — сказала Марина. — Я просто перечисляю права.
Молчание было долгое. За окном ветер тряхнул яблоню, и по крыше сарая прошёл дробный стук — падали последние яблоки, мелкие, никому не нужные.
— Ты меня выгоняешь? — спросила Тамара Ивановна.
— Я вам ужин разогрела.
— Ты меня выгоняешь.
— Я вам говорю, что есть в законе, а чего нет. Выгонять вас — не в моей власти, вы мать моего мужа и бабушка моей дочери, и я вам чаю налью в любое время суток, хоть в двенадцать ночи, хоть в три. — Марина встала, взяла свою тарелку. — Но подписывать я ничего не буду.
***
Сергей приехал в девятом часу. Марина ждала его во дворе, у поленницы, в куртке поверх халата.
— Ты чего тут?
— Дышу.
Он поставил сумку на землю.
— Мать жаловалась?
— Ещё нет. Но позвонит Виталику через полчаса и пожалуется. И сестре твоей.
— Марин.
— Почерк на образцах чей?
Сергей замер. Секунды на полторы — но замер.
— Какой почерк.
— Мелкий, с петельками. «Одна четвёртая, нотариус обязателен, уточнить». — Марина смотрела на него. — Серёж, у тебя почерк мелкий, с петельками. У тебя в тетрадке по объекту такой же.
Он полез в карман за сигаретами, хотя бросил три года назад.
— Я просто посмотрел, как это делается.
— Когда?
— В сентябре. Да, я знал, что она едет. И что с вещами, знал.
— И почему я узнала об этом в двенадцать ночи, в халате, стоя в собственной прихожей?
— Потому что ты бы сказала «нет»!
Он сказал это громче, чем хотел, и оглянулся на окна.
— Я бы сказала «давай подумаем». Это разные слова.
— Да ничего они не разные. Ты всегда так: спокойно, по пунктам, и через полчаса выясняется, что я дурак. Ты никогда не орёшь, Марин. Лучше бы орала.
— Хорошо. — Она помолчала. — Ты хотел выделить долю и подарить матери четверть дома. Я правильно поняла?
— Не подарить.
— А как?
— Я хотел… — Он потёр лицо ладонью. — Я хотел, чтобы у неё было куда деться. Она квартиру отдаёт Виталику. Он мой брат, Марин, ему тридцать четыре, у него Соня в первый класс пошла. Ты хочешь, чтобы их на улицу?
— Я хочу, чтобы твой брат платил свои кредиты.
— Он не может!
— Тогда пусть банкротится. Это законная процедура. Но продавать единственное жильё пенсионерки, чтобы закрыть долги здорового мужчины, — это не помощь. Это перекладывание.
— Она сама так решила.
— Она так решила, потому что он ей звонил ночью и плакал. — Марина смотрела на тёмный сарай. — А теперь ночью приезжает она. И первое, что говорит с порога, — «разбуди жену, пусть баню приготовит». Ты хоть понял, что она сказала?
— Ну сказала и сказала. Она устала.
— Она сказала это при мне. Обо мне. В третьем лице. В моём доме.
— В нашем.
— В нашем, — согласилась Марина. — Тем более.
Он долго молчал, глядя, как из трубы соседского дома ровно идёт дым.
— Марин, ну месяц. Ну два.
— А потом?
— А потом посмотрим.
— Серёж. — Она повернулась к нему. — Если бы ты пришёл ко мне в августе и сказал: мать остаётся без жилья, пусть поживёт у нас, — я бы согласилась. Не сразу. С условиями. С разговором про то, кто в этом доме на каком стуле сидит. Но согласилась бы, потому что она правда старая и правда никому, кроме нас, не нужна. — Она перевела дыхание. — А ты пришёл с выпиской, заказанной за спиной, и с образцом дарения, размеченным карандашом. И теперь я не знаю, о чём мы вообще договариваемся.
— Я не за спиной.
— Двадцать девятое сентября.
Он не ответил.
***
В субботу приехала Люба, золовка, — на «Ларгусе», с пирогом и с готовым выражением лица.
— Ну здравствуй, Марин.
— Здравствуй.
— Мама звонила. Плакала.
— Проходи, чай есть.
Люба поставила пирог на стол.
— Марин, я не ругаться. Я просто не понимаю. Ну неужели трудно? Она же не вечная.
— Люб, а почему не у тебя?
Пауза вышла ровно такая, какую Марина и ожидала.
— У меня двушка. Кирилл с Настей в одной комнате.
— А у нас дом. Понятно.
— Ну а как ты хотела?
— Я хотела, чтобы меня спросили. А меня ставят перед фактом и называют это «спросили». — Марина налила ей чай. — Мама тебе про долю говорила?
Люба опустила глаза в чашку.
— Говорила.
— И что ты думаешь?
— Я думаю, что она боится. — Люба подняла голову, и лицо у неё стало простое и усталое. — Боится, что отдаст квартиру Виталику, приедет к вам, а через год вы поругаетесь, и её попросят. И идти будет некуда. Она не землю у тебя отжимает, Марин. Она хочет бумажку, на которой написано, что её не выгонят.
— Я понимаю, — сказала Марина.
— Так дай ей эту бумажку.
— Люб, «бумажка» — это доля в праве. Она навсегда и она наследуется. Через десять лет её могут делить трое, и кто-то из них подаст иск о вселении. И это будет уже не мама.
— Ты всегда на десять лет вперёд.
— У меня в понедельник дело было: женщина в девяносто третьем прописала племянника. Одну строчку. Племянник умер, а его дочь теперь через суд вселяется. Женщине восемьдесят один.
— Ну и что ты предлагаешь? Ничего?
— Договор безвозмездного пользования. — Марина достала из ящика листок. — Мама живёт у нас. Комната, срок — пожизненно. Мы не можем её выселить иначе как через суд и по конкретным основаниям. Регистрация — пожалуйста, я подпишу согласие. Это право пользования. Не собственность.
— И этого хватит?
— Это ровно то, чего она хочет: чтобы её не выгнали. И это не режет дом на куски.
— А она согласится?
— Не знаю, — сказала Марина. — Вот это и интересно.
***
Не согласилась.
— Бумажка, — сказала Тамара Ивановна, дочитав. — Пользование. То есть я в собственном… в доме сына — на птичьих правах?
— На письменных правах.
— А на моё место в семье — тоже договор напишешь?
— Тамара Ивановна, вы просили гарантию. Я вам её даю.
— Я просила уважения! — Свекровь хлопнула ладонью по столу, и ложка подпрыгнула. — Уважения, Марина! Чтобы меня в этом доме не считали приживалкой! А ты мне — «безвозмездное пользование». Ты вообще человек или тебя в твоём Росреестре из бумаги склеили?
Из коридора донёсся звук — тихий, короткий. Марина обернулась.
Даша стояла в дверях с альбомом под мышкой.
— Даш, иди к себе.
— Бабушка, — сказала Даша, — не кричите на маму.
Тамара Ивановна открыла рот. Закрыла.
— Я не кричу, деточка.
— Кричите. — Даша прижала альбом крепче. — И вчера кричали, когда я уроки делала. Я слышала. Вы сказали, что мама змея.
Тишина стала такой, что слышно было, как в холодильнике щёлкнул компрессор.
— Даша, — сказала Марина. — Иди, пожалуйста.
Дочь ушла. Хлопнула дверь.
Тамара Ивановна сидела очень прямо. Потом вдруг обмякла, и рука её мелко задрожала.
— Я не то имела в виду, — сказала она. — Я Виталику по телефону… в сердцах.
— Я знаю.
— Ты не понимаешь, каково это. — Голос у неё стал ниже, глуше. — Всю жизнь ты кому-то нужна. Кормишь, стираешь, бегаешь. А потом раз — и ты никому. И тебя везде терпят. Везде, Марина. У Любы терпят, у Виталика терпят, здесь терпят. Я приехала в двенадцать ночи и с порога начала командовать — знаешь, почему? Потому что если я приеду тихо и сяду в углу, меня через неделю перестанут замечать. А если я с порога про баню — значит, я ещё кто-то. Значит, меня ещё слышно.
Марина стояла у стола и не садилась.
— Я это понимаю, — сказала она. — Только вы командовали не воздухом. Вы командовали мной.
— А кем ещё? — свекровь горько усмехнулась. — Больше некем.
***
В воскресенье Марина затопила баню.
Она сделала это сама, в час дня, без разговоров. Наносила двенадцать вёдер от колонки, сложила дрова колодцем, сунула бересту. Дым сначала шёл рвано, потом выправился и пошёл ровным столбом — значит, тяга.
Сергей вышел на крыльцо, постоял.
— Помочь?
— Уже всё.
К шести баня была готова. Марина отнесла в предбанник полотенца, простыню, тазик, положила на полок берёзовый веник — прошлогодний, но ещё пахучий, если запарить.
— Тамара Ивановна. Идите.
Свекровь вышла в халате, с полотенцем на плече, посмотрела на дым, на приоткрытую дверь, откуда шёл тёплый, влажный, смолистый воздух.
— Сама топила?
— Сама.
Она пошла по дорожке, потом остановилась.
— Марин.
— Да?
— А чего ж ты тогда, в первый вечер, не затопила?
Марина смотрела на неё через двор.
— Потому что вы попросили не меня, — сказала она. — Вы попросили, чтобы меня разбудили.
Свекровь постояла ещё секунду и ушла в баню.
Она парилась долго, часа полтора. Вышла красная, размякшая, села на кухне и выпила три чашки чая с малиной, ничего не говоря. И спина у неё, кажется, правда отпустила: вставая, она перестала держаться за поясницу.
***
В понедельник вечером Сергей положил на кухонный стол папку.
— Что это?
— Сходил к нотариусу. На консультацию.
Марина вытерла руки, села.
— И?
— Ну… он сказал примерно то же, что и ты. — Сергей усмехнулся, невесело. — Только за две тысячи двести.
— И что решил?
Он открыл папку. Внутри лежали два листа.
— Первый — соглашение о разделе. Проект. Доли: тебе три четверти, мне одна, с учётом наследства и денег от бабушкиной квартиры. Нотариус сказал: подпишешь добровольно — и никакого суда, две недели и всё.
— А второй?
— Второй — твой. Безвозмездное пользование. Сказал — рабочий вариант, надо дописать про коммуналку и ремонт.
Марина смотрела на два листа и не трогала их.
— И какой ты хочешь?
— Я не знаю, — сказал Сергей. — Я правда не знаю, Марин. Она моя мать. Ты моя жена. Мне обеим надо. Ты скажи — я подпишу, что скажешь.
— Нет.
— Что нет?
— Я не буду за тебя выбирать. Один раз выберу — и потом всю жизнь буду виновата. Что не пустила, что пустила, что мало, что много. Это твоя мать. Выбирай ты. А что я думаю, ты уже слышал.
Он сидел, разглядывая свои руки. Из комнаты доносилось радио — старая песня про дом, в который нельзя вернуться.
— Она в среду едет обратно, — сказал Сергей. — В Тавду. Сделка в четверг. Задаток уже взяла, назад не отыграть — там сто тысяч.
— А вернётся когда?
— В пятницу. Насовсем.
Марина кивнула.
— Значит, у тебя три дня.
Она встала, убрала со стола чашку и поставила чайник.
Папка так и осталась лежать. Два листа, один поверх другого; верхний — тот, где три четверти и одна четверть, и пустые строчки внизу для подписей.
Марина стояла спиной, слушала, как гудит вода, и думала о том, что в бане до сих пор тепло — камни держат сутки, если дверь не открывать. Завтра можно будет ещё раз, без топки, просто поддать.
За окном темнело рано, по-октябрьски, и в стекле отражалась кухня: стол, папка, и Сергей, который так и не встал.
