Стол я накрывала с восьми утра.
Не потому что люблю принимать гостей — просто у Валеры юбилей матери, а мать Валеры считает, что юбилей без стола в тридцать блюд — это не юбилей, а насмешка. Я привезла с базы два ящика, разморозила осетра, с семи резала, с десяти пекла. К четырём в квартире стоял тот плотный тёплый воздух, который бывает только если духовка работала полдня подряд.
В половине пятого пришли первые. К пяти в моей гостиной сидело одиннадцать человек.
Я вносила селёдку под шубой, когда Валерин двоюродный брат Гена поднял рюмку и сказал:
— За Нину Петровну! Женщина, которая вырастила сына, а сын нашёл себе… ну, скажем так, надёжный тыл.
Все засмеялись. Я поставила салатницу и вернулась на кухню за хлебом.
Гена работает в администрации района, начальником отдела чего-то там, и разговаривает так, будто в комнате всегда есть протокол. За столом он сидел на моём стуле — том, что с подлокотниками, я его специально брала под свою спину, потому что после склада поясница держится час, не больше.
Я принесла хлеб. Гена уже рассказывал про командировку в Казань.
— Там, знаете, всё цивильно. Не наши эти будки у остановок.
— Гена, — сказала свекровь и махнула на него салфеткой. Не строго. Так машут, когда доволен.
Я села. Валера подвинулся, освобождая мне угол, и налил себе морса.
***
Про будки надо объяснить, иначе непонятно, почему я вообще молчала.
Первый ларёк я поставила в две тысячи двенадцатом, когда Валеру сократили с завода, а Кирюшке было четыре. Взяла у матери двести тысяч, добавила свои, купила железный короб у мужика, который прогорел на цветах. Сама стояла первые полгода. Потом второй, потом третий. Сейчас их шесть, у меня одиннадцать продавцов, свой склад в гаражном кооперативе и «Гранта», которая ездит одиннадцатый год.
Валера с две тысячи тринадцатого работает у меня. Официально — старший по закупкам. Фактически — ездит на базу, считает недостачу и мирит продавцов, когда они делят смены. Зарплату получает от меня. Квартиру эту я купила в шестнадцатом, оформила на себя, потому что кредит брала на себя.
Это все знают. Никто об этом не говорит.
За столом это работает так: Валера — сын Нины Петровны, у него семья, дом, машина. А я — при нём.
Я привыкла. Правда привыкла. Мне сорок один, я не жду, что родня мужа начнёт мной восхищаться. Мне хватало того, что вечером я закрываю дверь, и в квартире тихо, и Кирюшка делает уроки, и всё это моё.
***
Вторая волна пошла к семи, после горячего.
Гена разошёлся. Он рассказывал, как в районе будут убирать нестационарную торговлю — «приводить в порядок фасады», так он это назвал.
— Всё это уйдёт, — говорил он, водя вилкой над столом. — Ну куда это годится. Стоит железяка, в ней сидит женщина, продаёт сигареты. Двадцать первый век.
— У меня шесть таких железяк, — сказала я.
— Ленусь, ну я же не про тебя.
— Про меня, Ген. Их всего в районе четырнадцать. Шесть мои.
Он засмеялся и посмотрел на Валеру, будто просил подтвердить, что я шучу. Валера подтвердил. Он улыбнулся и сказал:
— Лен, ну не заводись, праздник же.
Я встала и пошла за чайником.
На кухне я постояла у окна, посчитала до двадцати и вернулась. Обычная моя техника: посчитать и вернуться. Я так делаю с две тысячи четырнадцатого, когда свекровь при всех спросила, не стыдно ли мне, что муж на меня работает.
***
Третья волна была тише и хуже.
Принесли торт. Нина Петровна начала вспоминать, как Валера в школе побеждал в олимпиаде по физике, а потом сказала:
— Мог бы в институте остаться. Голова была.
— Мам, — сказал Валера.
— Что «мам»? Правду говорю. Голова была. А теперь по базам мотаешься.
Валера промолчал. Гена подхватил:
— Ну а что, тёть Нин, зато при деле. Не каждый может при жене устроиться.
Смеялись уже не все. Смеялся Гена, смеялась его жена Марина, смеялся Валерин приятель Слава, которого я вообще первый раз видела. Свекровь не смеялась, но и не остановила.
Я разрезала торт и раздала тарелки. Одиннадцать штук. Я помню, потому что коржей хватило впритык, и себе я взяла край, где крем съехал.
Валера в этот момент чистил мандарин. Очень аккуратно, снимал кожуру одной лентой, и на меня не смотрел.
Вот это было хуже, чем Гена. Гена — чужой человек с должностью. А Валера чистил мандарин.
***
Четвёртая волна — это когда Гена попросил денег.
Не прямо. Он сказал:
— Валер, вы же на осень машину смотрели? Слушай, у меня есть вариант. Товарищ отдаёт «Крету», шестнадцатый год, свои. Восемьсот. Я могу придержать до понедельника.
— Восемьсот многовато, — сказал Валера.
— Так возьмите. Вам-то что.
И повернулся ко мне:
— Лен, ну вы же не бедствуете. При таком-то обороте.
— При каком? — спросила я.
— Ну как. Шесть точек.
— Шесть точек — это шесть аренд, одиннадцать зарплат и три кредита за оборудование. Хочешь, покажу.
Гена засмеялся и поднял ладони:
— Всё-всё. Считать не умею, я гуманитарий.
— Ты в администрации работаешь.
— Ну тем более.
Смех пошёл по столу. Марина сказала: «Ленка, ты чего сегодня такая колючая». Слава сказал, что торт вкусный.
Я взяла свою тарелку с краем торта и не стала есть.
***
Пятая волна была короткой.
Гена уже собирался, они с Мариной вызвали такси и стояли в коридоре. Свекровь вышла их проводить, я пошла за пакетом — хотела отдать им половину пирога, чтобы не пропал.
И Гена, надевая ботинок, сказал в сторону Валеры:
— Ты, главное, не спорь с ней. Ларёчница, что с неё взять.
Он сказал это негромко, между делом, как говорят про погоду. Он даже не подумал, что я стою в двух шагах с пакетом в руке.
Марина хихикнула и толкнула его в плечо.
Валера сказал:
— Ген, ну ты чего.
Именно так. «Ну ты чего». Как говорят человеку, который наступил на ногу.
Я положила пакет с пирогом на тумбу, вернулась в комнату, взяла со стола свою тарелку, отнесла её на кухню и поставила в раковину. Потом сняла фартук, повесила его на крючок, вышла в коридор, обулась и вышла из квартиры.
Никто меня не остановил, потому что все решили, что я пошла провожать до лифта.
***
Я не пошла до лифта. Я спустилась вниз, села в «Гранту» и поехала на склад.
Ехать двенадцать минут. Я приехала, открыла роллету, включила свет и села в конторке за стол. Там у меня стоит электрический чайник и лежит папка с накладными, потому что бухгалтер приходит по вторникам, а недостачу я свожу сама.
Я не плакала. Я сидела и смотрела на кольцо с ключами. На нём шесть ключей от роллет, ключ от конторки, ключ от квартиры и ключ от машины. Девять штук. Тяжёлое кольцо, оно мне карман тянет.
И я поняла простую вещь, которую до этого как-то обходила стороной.
Гена сказал «ларёчница» не потому, что он хам. Гена сказал так, потому что в нашем доме это разрешено. Разрешено уже двенадцать лет. Один раз пошутили — я собрала тарелки. Второй раз — я посчитала до двадцати. Третий — я вышла за чайником.
Каждый мой выход на кухню был согласием.
Я взяла телефон и написала Валере: «Я на складе. Проводи всех, я вернусь через час».
Он ответил через двадцать минут: «Ты чего уехала? Мать обиделась, думает, ты из-за неё».
Я не стала отвечать.
***
Домой я вернулась в половине одиннадцатого.
Никто никого не проводил. В гостиной сидели Валера, свекровь, Слава и ещё двое — сестра свекрови с мужем, они приехали позже всех и как раз распечатали коньяк. Гена с Мариной уехали, но остались их тарелки.
На столе было всё то же, только уже холодное и сдвинутое. Кто-то поставил бокал на подлокотник моего стула.
Свекровь увидела меня и сказала:
— Ну наконец-то. Лен, а где ещё лимон? Мы весь съели.
Я сняла куртку, повесила её и сказала:
— Лимона нет. И вечер закончился.
В комнате стало тихо.
— В смысле? — спросил Валера.
— В прямом. Половина двенадцатого. Гости расходятся.
Свекровь поставила рюмку.
— Лена, ты в своём уме? Это юбилей.
— Юбилей был с пяти до одиннадцати. Шесть часов. Достаточно.
Сестра свекрови начала:
— Ниночка, я же говорила, что мы не вовремя…
— Вы вовремя, — сказала я. — Просто уже поздно.
Слава встал первым. Он вообще был здесь случайно, я до сих пор не знаю, чей он друг. Он сказал: «Спасибо за стол, всё очень вкусно», взял куртку и ушёл. Сестра свекрови с мужем засобирались следом, долго искали пакет, я нашла им пакет.
Свекровь сидела.
— Я думала, я в семье, — сказала она. — А оказывается, я в гостях.
— В гостях, Нина Петровна. Я вас двенадцать лет так принимаю. Вы просто не замечали, что это работа.
— Валера! — сказала она.
Валера встал, взял со стола пустую бутылку и понёс её на кухню.
Он унёс бутылку. Больше он ничего не сделал.
Свекровь оделась сама, отказалась от такси, потом согласилась на такси, потом сказала, что ей надо забрать контейнер с холодцом. Я собрала ей контейнер. Она ушла в двенадцать десять.
***
Валера мыл посуду. Он всегда моет посуду после гостей, это его способ считать себя участником.
— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделала? — сказал он в раковину.
— Понимаю.
— Мать теперь месяц звонить не будет.
— Хорошо.
Он выключил воду и повернулся.
— Из-за Гены, да? Ну сказал и сказал. Он выпил.
— Он не выпил. Он ботинок надевал, он был трезвый.
— Лен, это же шутка.
— Валер, ты сказал «ну ты чего». — Я стояла в дверях кухни, с ключами в руке, я так и не положила их. — Двенадцать лет назад твоя мать спросила, не стыдно ли мне, что муж на меня работает. Ты тогда тоже сказал «мам, ну ты чего». Дальше эта фраза у тебя не двинулась.
Он вытер руки о полотенце.
— А что я должен был?
— Сказать, что я тебе плачу зарплату и это нормально. Или сказать, что ненормально, и уйти работать на завод. Одно из двух. Ты не сделал ни того ни другого, ты чистил мандарин.
— Какой мандарин?
— Никакой. Забудь.
***
В понедельник я поехала на склад и сделала три вещи.
Первое. Я вывела Валеру с закупок и поставила туда Ольгу, свою продавщицу с четвёртой точки, которая полтора года просилась на что-нибудь посерьёзнее. Валере я оставила логистику и два ларька — четвёртый и шестой, самые тихие. Зарплату не тронула.
Он приехал ко мне в конторку в тот же день.
— Ты меня понижаешь?
— Я тебя разгружаю. Ты сам говорил, что от базы устал.
— Я говорил не в этом смысле.
— А я услышала в этом.
Он сел на стул напротив и долго смотрел на папку с накладными.
— Ты специально.
— Да, — сказала я. — Специально.
Второе. Я позвонила Гене.
— Ген, ты в пятницу говорил про «Крету» за восемьсот. Я подумала. Мне не надо.
— Так это Валере надо было.
— Валере машину покупаю я. Поэтому — мне не надо.
Он помолчал.
— Лен, ты чего, обиделась, что ли? Из-за слова?
— Из-за слова. Ты в администрации, у тебя нестационарная торговля в ведении. Приходи, посмотри, как эта железяка устроена. Только не в пятницу вечером, а в среду в семь утра, когда машина с хлебом приходит.
— Мне-то зачем?
— Незачем, — сказала я. — Тогда и говорить про будки незачем.
Третье. Я поменяла порядок в доме.
Это оказалось проще всего. Я просто сказала Валере, что стол на четырнадцать человек больше не будет. Хочет собрать родню — пусть собирает в кафе, я оплачу свою часть. Хочет дома — до восьми человек, и готовим вдвоём, с планом закупки заранее, как на базе.
Он сказал, что это унизительно — считать гостей.
Я сказала, что я двенадцать лет считала осетра, а он считал гостей на пальцах, и никого это не унижало.
***
Прошло два месяца.
Свекровь молчала пять недель, потом позвонила Кирюшке и через него передала, что не сердится. Я передала, что тоже. На Новый год я к ней поеду, но с гостинцем и на три часа.
Гена на склад не пришёл. Зато он перестал шутить про будки — я знаю это от Марины, которая позвонила мне в декабре занять до зарплаты. Я не заняла. Сказала, что при таком-то обороте могла бы, но не буду.
Валера первые три недели ходил чернее тучи, а потом на четвёртой пришёл ко мне в конторку и сказал, что на шестой точке продавщица недоливает по кассе и он проверил три смены подряд. Он положил передо мной листок со своими цифрами. Не распечатку из программы — свой листок, ручкой.
Мы сидели и считали вместе, и это был первый раз за много лет, когда он что-то принёс мне сам, а не по моей просьбе.
Про юбилей мы больше не говорили. Один раз он сказал: «Ты меня тогда при матери опустила». Я сказала: «Я тогда при матери убрала со стола». Он не согласился, но спорить не стал.
Мой стул с подлокотниками стоит на кухне. Я его убрала из гостиной, чтобы на него больше никто не ставил бокал.
Ключей на кольце по-прежнему девять.
***
Ольга спрашивает иногда, не жалко ли мне было выгонять свекровь в двенадцать ночи, женщина всё-таки пожилая, юбилей.
Я отвечаю, что свекровь я не выгоняла, я закончила вечер.
А вот сестру её с мужем, которые приехали к десяти и ничего мне не сказали, — их я выпроводила ни за что. Они просто сидели и ели холодец. И Славу этого, который сказал спасибо за стол.
