Анне было тридцать четыре. Бухгалтер. Муж — дальнобойщик Дима. Сын Алёша, семь лет, первый класс. Свекровь Галина Сергеевна жила в двадцати минутах пешком и заходила каждый день, как на службу. Квартира у неё своя, пенсия, здоровье — дай бог каждому, и убеждение: невестка — это женщина, которая должна.
В конце сентября свекровь села на кухню без звонка и объявила:
— Через месяц юбилей. Пятьдесят пять. Приготовь всё так, чтобы столы ломились от еды. Мне нельзя опозориться перед роднёй.
Анна помешивала суп, через плечо спросила:
— Сколько человек?
— Двадцать пять. Это родня. Ещё коллеги бывшие, соседи. Тридцать пять. С запасом.
Анна села к столу, выключив плиту. Суп булькнул и затих.
— Кто готовить будет?
— Ты, Анечка. Ты же хозяйка. Я всем уже сказала — банкет домашний, не из ресторана. Подруги мои такие праздники закатывают, пальчики оближешь. А ты чем хуже?
Анна покосилась на календарь. Отчёты на работе, собрание в школе, стоматолог, квартальный баланс.
— Галина Сергеевна, я работаю пять дней. Алёшке уроки делать надо. Одна на тридцать пять ртов я не встану.
— Ой, ну что ты начинаешь. Я тебя раз в жизни прошу. У людей трое детей — успевают. А у тебя один. И Дима вон какой хороший. Я ему позвоню, он скажет — поможет.
Дима, конечно, ничего не сказал. Анна дозвонилась ему в рейс, услышала в трубку:
— Ну приготовь, чё тебе стоит. Мамка редко просит. Подумаешь, салатиков нарезать.
— Тридцать пять человек, Дим.
— Ну найми кого-нибудь. Ленку попроси.
Ленка — подруга, медсестра, работала сутки через сутки. Анна положила трубку и стала мыть посуду. Вода была горячая, почти кипяток, но руку из-под крана она не убрала. Кожа покраснела, потом побелела. Она смотрела на это и думала, что ничего не чувствует.
Через два дня Галина Сергеевна принесла тетрадь в клеёнчатой обложке. Такие продавались в канцтоварах в девяностые — синие, с тиснением под кожу, с резинкой. На обложке шариковой ручкой: «Столы должны ломиться. Юбилей. 55 лет».
— Вот, я всё расписала. Меню, продукты, сервировка. Чтоб ты не мучилась. Просто приготовь.
Анна открыла. Девять салатов. Три горячих. Заливное. Рыба фаршированная. Пять пирогов. Десерты. Нарезки. Соленья. В конце — список покупок на тридцать пять тысяч, сумма подведена красной пастой, с росчерком.
— А продукты? — спросила Анна.
— Ну у вас же есть сбережения. Это мой юбилей, Анечка. Я вас с Димой вырастила. Неужели жалко для матери?
— У нас на Алёшкин спорт отложено.
— Спорт подождёт. Юбилей раз в жизни.
Тетрадь легла на подоконник. Масляное пятно на обложке, уголок загнут. Анна смотрела на неё каждый вечер, когда мыла посуду. Тетрадь лежала и лежала. Неделю. Две.
Она попробовала договориться. Пришла к свекрови с подсчётами: четыре салата, одно горячее, торт покупной — выйдет тысяч пятнадцать.
— Четыре салата? — свекровь качнула головой, подбородок дрогнул. — Люди подумают, мы нищие. Нет. Делай как написано. И торт сама испеки. У тебя отлично получается. Зачем тратить?
— Я на тридцать пять человек никогда не пекла.
— Вот и научишься. Женщина должна уметь всё.
Дома Анна села на диван, сложила руки на коленях, посмотрела на тетрадь. Потом позвонила Диме.
— Дим, я одна не могу. Возьми отпуск на неделю.
— Ты чего? У меня рейсы до декабря. Слушай, ты ж женщина. У вас это как-то само. Ну салатики, пирожки. Чего я там накошеварю? Только мешать буду.
— Само, — сказала она.
— Ну вот. Я в тебя верю.
Через пару дней позвонила тётя Зина, родственница из области:
— Анечка, ты уж постарайся. Галя нам всю плешь проела — столы будут ломиться. Мы билеты взяли. Муж мой рыбное уважает, ты рыбки побольше. И сладенького. Дети пирожных ждут.
Анна повесила трубку и пошла открывать тетрадь. Перечитала список. Девять салатов. Три горячих. Заливное. Рыба. Пять пирогов. Торт.
Набрала свекровь снова:
— Может, родственники помогут? Кто пораньше приедет — нарезки сделать, сервировать.
— Родственники — гости. Гости отдыхают и наслаждаются. Ты хозяйка — ты и крутись. Или хочешь меня опозорить?
— Не хочу.
— Ну вот. Женщины всё могут, когда семью любят. Ты мою семью любишь?
Анна молчала. В трубке дышали. Она нажала отбой.
Дима заехал за неделю до юбилея. Поел, лёг на диван, включил телевизор. Анна села рядом, убрала пульт.
— Дим, у меня посуды нет на такую ораву. Холодильник один. Я за ночь не встану. Может, столовую закажем? Дешевле.
Он смотрел в экран, головы не повернул:
— Ань, отстань. Мамка хочет домашний. Сделай ты этот праздник. Что ты как неродная? У всех жёны как жёны, а у меня вечно трагедия. Салатики, пирожки — делов-то.
— Делов-то, — повторила она и встала.
Ночью лежала без сна. Тетрадь на тумбочке. Синяя клеёнка поблёскивает в свете уличного фонаря. Анна закрыла глаза — перед веками всё равно плясали строчки: «заливное», «фаршированная», «мимоза», «оливье».
За день до юбилея она взяла отгул, отвезла Алёшку к своей маме, купила продукты на тридцать две. Последние. Зимние сапоги сыну отодвинулись на неопределённый срок. В десять утра она начала готовить. В три дня у неё свело спину. В семь вечера она села на пол кухни и заплакала — торт треснул пополам, крем вытек на стол, корж развалился на три части. Она сидела, вытирала нос рукавом, потом встала, склеила торт мастикой, замазала трещину цветами. Руки дрожали. В четыре утра она поставила тесто на последний пирог.
В полдень пришли гости. Набились в квартиру свекрови — тётя Зина с мужем, племянники, соседи, коллеги. Галина Сергеевна в новом платье цвета фуксии сияла, принимала букеты. Анна стояла у плиты. Фартук в муке, волосы прилипли к вискам. Лицо серое.
— Анечка, оливье неси! Селёдку под шубой! Мимозу давай!
Анна носила. Гости ели, хвалили:
— Галя, невестка золотая! Всё сама? Невероятно!
— А сама-то сядет? — спросила дальняя родственница.
— Она хозяйка, ей не до сидения. Анечка, горячее!
К десяти вечера гости разошлись. Уносили еду в контейнерах. Кухня была завалена посудой. На полу — раздавленный кусок торта. Крошки хрустели под ногами.
Галина Сергеевна вошла, поправила причёску.
— Ну вот. Столы ломились. Всё как я хотела. Ты молодец. Прибери тут, хорошо? Я прилягу, давление подскочило. Утром чтоб кухня блестела.
Ушла.
Заглянул Дима. Постоял в дверях. Посмотрел на гору посуды, на жену, на торт на полу.
— Чё стоишь? Мамка сказала прибрать — прибери. Я спать.
И ушёл.
Анна стояла посреди кухни. Сняла фартук. Положила на стул. Надела пальто, взяла сумку. Тетрадь в клеёнчатой обложке лежала на подоконнике. Надпись размылась. От воды. Или нет.
Она вышла, тихо прикрыла дверь и поехала к маме. К сыну.
В такси набрала Ленку.
— Я от него ухожу. Завтра подаю на развод.
Ленка помолчала.
— Наконец-то, Анька.
Если ты годами стоишь у плиты, а тебя не сажают за стол — это не любовь. Это просто используют твои руки, пока они держат нож. И твоё сердце, пока оно способно терпеть.
