Щеколда в ванной щёлкнула в одиннадцать вечера.
За дверью стоял мой муж и вполголоса объяснял, какая я дрянь. Вполголоса – чтобы не слышали соседи.
– Тась. Тася. Открой, поговорим по-человечески.
Я сидела на бортике ванны в фартуке, который так и не сняла с шести. Пахло от меня утиным жиром и мукой. Плитка на стене холодная, я прижалась к ней щекой и считала швы.
Он подёргал ручку.
– Ну и сиди там. К девяти чтоб стол был накрыт.
Вот с чего это началось.
***
В пекарню я прихожу к пяти утра. Тесто не ждёт, печь не ждёт, и заведующая Ольга Марковна тоже не ждёт – к семи витрина должна дышать. Восемь часов на ногах у двух печей, в цеху под сорок градусов даже зимой. К обеду футболка под халатом мокрая насквозь, и ты уже не человек, а конвейер: противень – расстойка – печь – противень.
В ту пятницу я вышла на полторы смены. Напарница на больничном, отказать было некому.
Домой я приползла в шесть вечера и первым делом полезла в холодильник. Не поесть. Проверить.
Утка лежала в маринаде со среды. Пирог с капустой – испекла ночью, между сменами, потому что покупное Костя не ест. Салат нарезала утром, до работы, заправку не добавляла, чтобы не потёк. Всё было готово. Суббота обещала быть первым за месяц днём, когда я никуда не бегу.
Костя пришёл в семь, скинул ботинки посреди коридора и с порога сказал:
– Мать завтра приезжает.
Я закрыла холодильник.
– Как завтра?
– Ну как. Позвонила. Автобус в девять, к обеду будет.
– Костя, я вторые сутки почти не сплю.
– Так и не надо ничего особенного, – он уже мыл руки и говорил в раковину. – Только вот эту всю жарёху убери. Мать теперь на диете.
Я посмотрела на утку через стеклянную дверцу.
– На какой диете?
– Сосуды у неё. Ей нельзя жареное, жирное, солёное. Свинину нельзя. Тесто нельзя.
– У меня утка в маринаде третьи сутки.
– Значит, съедим сами потом, – Костя вытер руки о моё полотенце, не о своё. – Приготовь что-нибудь на пару. Рыбу там. Овощи. Гречку на воде. И супчик какой-нибудь, только не на мясном.
Я стояла и молчала.
Он оглянулся, удивился моему молчанию и добавил мягко, будто уступал:
– Тась, ну не смертельно же. Пирог, кстати, убери со стола, чтоб она его не видела. Расстроится.
– Куда убрать?
– Ну на балкон вынеси. Или соседям отдай.
Пирог я пекла в час ночи. Между сменами, стоя, на кухне, где от печей уже гудела голова. Капусту тушила сорок минут. И теперь его надо было вынести на балкон, чтобы пожилая женщина не расстроилась при виде теста.
– А рыба у нас есть? – спросила я.
– Ну какая-нибудь есть, наверное. Ты же покупала.
– Я покупала минтай. Для кота.
– Ну съездишь утром на рынок, – сказал он и открыл холодильник, чтобы взять кефир. Постоял, посмотрел на утку, на банки, на контейнеры. – Тась, у нас тут вообще жрать нечего, кстати.
Знаете, что было самым обидным? Не диета. Диета – это ладно, это здоровье. Обидное было слово «приготовь». Оно всегда звучало у него как «включи чайник». Как будто между мыслью и накрытым столом ничего нет. Ни рынка в семь утра, ни очереди на кассе, ни четырёх часов у плиты, ни моей спины, которая к ночи не разгибается.
Я сняла с плиты кастрюлю с бульоном – он как раз доходил, на нём завтра должен был быть суп – и вылила его в раковину. Просто открыла кран и вылила.
– Ты чего? – Костя дёрнулся.
– Он мясной. Твоей маме нельзя.
– Ну можно было не так же.
– А как, Кость? – я поставила пустую кастрюлю в мойку. – Показывай. Вот плита. Вот холодильник. Рыба в морозилке, вторая полка. Гречка в шкафу справа. Готовь.
Он засмеялся. Правда засмеялся, как будто я пошутила.
– Я? Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Тась, ну ты чего завелась. Я работаю.
– Я тоже работаю.
– Ты в пекарне, – сказал он.
Я вытерла руки и вышла из кухни.
А он взял телефон, набрал мать и сказал в трубку весёлым голосом:
– Мам, конечно, приезжай. Всё будет. Тася всё сделает.
***
Через полчаса он пришёл в комнату с блокнотом.
Этот блокнот я завела на второй год брака. Обычный, в клеточку, восемьдесят листов, с рыжей обложкой. На каждый приезд свекрови – отдельная страница. Сверху дата, ниже меню. Потому что Зинаида Петровна не ест варёный лук, не ест ничего с укропом, не ест позавчерашнее, а ещё помнит, чем её кормили в прошлый раз, и если повторить – скажет за столом: «Что, Таисия, фантазия кончилась?»
Я считала не годы. Я считала листы.
Сорок один.
Костя положил блокнот мне на колени и открыл на чистой странице. Сверху уже была написана его рукой завтрашняя дата. И ручка сверху легла, аккуратно, поперёк.
– Пиши, – сказал он. – Давай вместе придумаем. Я помогу.
– Помоги, – сказала я. – Пиши ты.
– Тась.
– Что «Тась»? Ты знаешь, что ей можно. Ты с ней разговаривал. Вот и пиши.
Он сел на край дивана и начал перечислять – не меню. Он начал перечислять меня.
– Ты изменилась. Раньше ты сама всё, и не надо было просить. Раньше ты радовалась, когда мать приезжает. Помнишь, на её шестьдесят пять ты холодец варила два дня? А теперь что? Теперь ты бульон в раковину льёшь.
– Помню.
– Она пожилой человек. Ей семьдесят через год. Она едет два часа автобусом. Она везёт тебе банки со своей смородиной, между прочим.
– Я не просила смородину.
– Она от сердца везёт!
– Кость, эту смородину я потом три вечера перебираю. И варю. И тебе же зимой к чаю ставлю. Она мне её везёт или тебе?
– Ну ты уже совсем.
– Она в прошлый раз привезла ведро яблок с червями, – сказала я. – Ты помнишь, кто их резал?
– Ну знаешь! – он всё-таки повысил голос и тут же снизил, покосившись на стену. – Она подумает, что я тут голодный. Что я не хозяин в собственном доме. Что жена мной вертит. Ты меня перед матерью позоришь, понимаешь ты это или нет?
Вот тут я и поняла главное. Я не поняла новое – я просто впервые назвала вслух старое.
Дело было не в утке и не в диете. Дело было в том, что за одиннадцать лет ни разу, ни одного раза, никому в этом доме не пришло в голову спросить: а Тася-то сможет? Тася-то как? Тася после суток у печей вообще стоит на ногах?
Стол должен быть. Стол всегда был.
– Кость, – сказала я. – А если бы меня не было?
– В смысле?
– Ну вот представь. Меня нет. Я в больнице лежу, к примеру. Мать приехала. Что было бы?
Он честно подумал. Он на самом деле честно подумал, я видела.
– Ну, в кафе бы сходили, – сказал он.
– То есть кафе есть.
– Тась, ну она же не в кафе едет, она домой едет.
– Она едет к тебе. Не ко мне.
И тогда он сделал ту мелочь, из-за которой всё и кончилось. Не крикнул, не швырнул ничего. Он просто взял мою руку, вложил в неё ручку и сомкнул мои пальцы поверх неё. Как ребёнку, который не хочет писать в прописях.
Я положила ручку на блокнот. Встала. Сняла фартук и повесила его на спинку его стула.
– Я спать, Кость. Спокойной ночи.
– Ты куда?
– Мыться.
Щеколда щёлкнула в одиннадцать вечера.
***
Ушла я в двадцать минут седьмого утра, пока он спал.
Оставила блокнот на кухонном столе, открытым. На той самой чистой странице написала: «Рыба во второй морозилке. Пароварка над холодильником. Плита включается левой ручкой». И ниже: «Спроси у мамы, когда она купила билет».
Про билет я тогда ещё ничего не знала. Просто вырвалось. Вернее, не просто – была одна деталь, которая мне всю ночь мешала спать: он сказал «позвонила», а автобус из её города по субботам один, в девять, и на него билеты разбирают за неделю.
Телефон я выключила на остановке.
Поехала я к тёте Рае. Раиса Петровна – старшая сестра моей свекрови, ей семьдесят четыре, живёт на другом конце города в двушке с окнами во двор. Я к ней езжу с той поры, как вышла замуж: то лекарство отвезти, то шторы перевесить, то просто чаю попить, потому что с ней легко и она никогда ничего не требует. Костя у неё был последний раз, кажется, в позапрошлом году.
Она открыла дверь в халате, посмотрела на меня и ничего не спросила. Поставила чайник.
Я села и вдруг начала говорить.
Я говорила час. Про сорок один лист. Про то, как на юбилее его матери варила холодец два дня, а его брат сказал: «Костян, ты хорошо устроился». Про то, что за одиннадцать лет он ни разу не сходил в магазин по списку – только «купил что-то к чаю». Про то, что посуду он моет, если попросить дважды, и потом весь вечер об этом помнит. Про то, что в отпуске в Анапе я готовила завтраки в съёмной квартире, потому что «ну не в столовую же». Про то, что моя работа в его голове называется «ты в пекарне», а его – «я работаю».
Тётя Рая слушала и не перебивала. Потом она сказала:
– Тась. А ты знаешь, что моего Гену хоронили в июне, а в сентябре его брат мне сказал: «Нинка-то у него как сыр в масле каталась»?
– Так вы же Раиса, – сказала я.
– А он меня всю жизнь Нинкой звал. С первой женой Гены путал, – она усмехнулась и налила себе. – Сорок два года, Тась. Я думала: вот доживём, дети вырастут, он оглянется и скажет спасибо. Не сказал. Он не потому не сказал, что злой был. Он не видел. Понимаешь? Не видел – как обои не видишь.
Я сидела и смотрела в чашку.
– Он тебе, конечно, скажет: я же не пью, не бью, деньги приношу, – сказала тётя Рая. – И знаешь, что самое поганое? Он ведь не врёт.
– Тёть Рай, а вы почему не ушли?
Она долго молчала. Достала из буфета вазочку с сушками, поставила между нами, хотя мы обе к ней не притронулись.
– А куда, Тась? У меня двое на руках и восемь классов. И мать мне говорила: терпи, у него руки золотые. Я и терпела. А потом привыкла. Знаешь, привычка – она хуже любви. Любовь проходит, а привычка нет.
– И не жалеете?
– Жалею, – сказала она просто. – Каждый день жалею. Только теперь-то что.
А потом она сказала то, из-за чего у меня внутри всё встало.
– Какая ещё диета, Тася?
Я подняла голову.
– Ну сосуды у неё. Костя сказал, ей жареное нельзя.
– Да господь с тобой. Какие сосуды? Зина у меня в четверг была. Ела котлеты. Две. И пирожок с луком, я ей отдала половину. – Тётя Рая поставила чашку. – У неё это давление с девяносто восьмого года, и она с ним шашлык на майские ест. Тась, она к вам не вчера собралась. Она мне ещё во вторник звонила, хвасталась. Костя ей позвонил на прошлой неделе. Сказал: приезжай, мам, поживи у нас, Таська совсем от рук отбилась, ты ей объясни, как надо.
Я молчала.
– Билет она во вторник купила, – добавила тётя Рая. – Мне сама и сказала: еду порядок наводить.
Вот тогда и сложилось.
Никакого «мать вдруг позвонила» не было. Была неделя, за которую мой муж, глядя мне в глаза, ни слова не сказал. Он вызвал мать. Сочинил диету – или мать сочинила, а он подхватил, – чтобы у меня был последний шанс: показать, что я всё ещё та Тася, которая переделает меню за ночь и не пикнет. Экзамен. Он сидел, смотрел, как я ставлю тесто в полночь, и ждал результата.
И самое дикое: он был уверен, что делает хорошее. Что мать приедет, научит, и у нас наладится.
Я включила телефон. Двадцать шесть пропущенных. Три сообщения. Последнее: «Мать в подъезде сидит с сумками, ты совсем оборзела».
Я выключила телефон обратно и попросила у тёти Раи вторую чашку.
***
Домой я вернулась в восемь вечера.
Свекровь уже уехала. Как выяснилось потом, просидела у нас часа два, потом вызвала такси до автовокзала и по дороге успела рассказать нашей соседке с четвёртого, Люде, что невестка у неё «дрянь, каких мало», и что «сын с голоду при живой жене пропадает».
Костя ждал меня на площадке. С открытой дверью. Чтобы Люда слышала – Люда как раз мусор выносила, очень медленно.
– Ты где была?! – он не кричал, он рычал. – Мать два часа под дверью! У неё давление! Ей семьдесят почти! Она ехала два часа автобусом, а её родная невестка на порог не пустила!
– У неё ключи есть, – сказала я. – Ты сам ей дал.
– Она из принципа не зашла! Сидела и ждала, чтоб невестка её встретила по-человечески!
– То есть дело не в маме.
– В том, что стола не было! Что в доме шаром покати! Что мать нашла бы на кухне вот это вместо обеда! – он тряс блокнотом. – «Плита включается левой ручкой»! Она всему подъезду растрезвонила, что я жену распустил! Ты понимаешь, что ты меня выставила?
– Ты сам не открыл ей дверь?
– Я на работе был!
– В субботу?
– Я вышел! Мне позвонили! – он на секунду сбился. – Я приехал в четыре, а она уже уехала. И телефон у тебя выключен весь день. Ты хоть представляешь, что я передумал?
– Что я умерла?
– Что ты нарочно, – сказал он.
– Правильно передумал.
Люда возле мусоропровода замерла с ведром в руке.
– Она мне звонила из такси, – сказал Костя. – Плакала. Мать моя. Плакала, Тася. Она тебе банки везла, три литра смородины, руки оттянула. Ты хоть на минуту можешь представить себя на её месте?
– Могу, – сказала я. – Я на её месте каждый выходной одиннадцать лет.
И я сказала – громко, чтобы Люда слышала каждое слово, и да, я сделала это специально:
– Кость, ты у мамы спросил, когда она купила билет?
Он осёкся.
– Во вторник, – сказала я. – Она к тёте Рае в четверг заходила, котлеты ела. Две. Никакой диеты нет. Ты позвонил ей неделю назад и попросил приехать, чтобы она меня воспитала. И неделю мне про это врал.
Тишина в подъезде была такая, что слышно было лифт на первом.
– Я хотел, чтобы у нас наладилось, – сказал он.
– Заходи, – сказала я. – Соседям хватит.
***
На кухне стояла утка.
Он всё-таки её пожарил – в шесть вечера, когда мать уже уехала. Пожарил и оставил на плите остывать, целую, коричневую, красивую. Он умел, оказывается.
Костя сел напротив. Он уже не рычал. Он говорил тихо и почти жалобно, и это было хуже.
– Тась, ну ты сама подумай. Я же не пью. Не гуляю. Зарплату всю до копейки. Другие бабы о таком мечтают. Мать сказала – ты разбаловалась, я и подумал: пусть приедет, поговорит с тобой по-женски, покажет чего-нибудь. Я же не со зла.
– Я знаю, – сказала я. И это правда. Он не со зла.
– Ну вот. Значит, помирились?
– Нет.
Он моргнул.
– Кость, а скажи мне одну вещь. Завтра воскресенье. Кто будет готовить?
– Ну ты, наверное. Или закажем, если ты устала.
– А через неделю?
– Тась, ну хватит.
– А в следующий приезд твоей мамы?
Он развёл руками. И, между прочим, честно ответил:
– Ну ты же лучше готовишь.
– Я подаю на развод, – сказала я.
Он посмотрел на меня, как на человека, который сказал, что на улице идёт снег. В июле.
– Из-за утки?
– Из-за сорока одного листа.
– Чего?
Я взяла с подоконника блокнот, открыла и положила перед ним.
– Тут все меню за одиннадцать лет. Каждый приезд. Каждая переделка. Тут даже написано, в каком году ты сказал, что моя рыба «на любителя». Полистай на досуге. И скажи мне, где тут хоть одна страница, на которой готовил ты.
Он не полистал. Он отодвинул блокнот от себя двумя пальцами, как чужую тарелку.
– Ты специально всё это писала? Копила?
– Я писала, чтобы не повториться. Чтобы твоя мама не сказала за столом, что у меня фантазия кончилась.
– Она пошутила один раз.
– Сорок один, – сказала я.
– Ты ненормальная, – сказал он тихо. – Из-за жратвы семью рушить.
– Не из-за жратвы. Из-за того, что ты вызвал мать проверить, сломалась я или ещё нет.
– Я хотел, чтоб как у людей!
– У каких людей, Кость? У твоих родителей? Твой отец за всю жизнь чайник вскипятил?
Он не ответил. Он и не мог ответить – я знала ответ, и он знал, что я знаю.
Он встал так, что табуретка отъехала, и ушёл в комнату. Дверь не хлопнул. Он вообще никогда не хлопал дверьми – он у нас интеллигентный человек.
Я осталась на кухне одна.
Тикали часы над холодильником, гудел старый компрессор, за окном во дворе кто-то заводил машину. Я сидела перед остывшей уткой в чужой, вылизанной до блеска кухне – он даже посуду за собой помыл, надо же, – и первый раз за одиннадцать лет мне не надо было вставать. Ни за чем. Совсем.
Я разулась прямо там и вытянула ноги. Ступни гудели. И это была лучшая тишина в моей жизни.
***
Развели нас через месяц. Детей нет, делить особо нечего, я забрала свои вещи, книги и рыжий блокнот. Квартиру оставила ему – она его, добрачная. Он на суде сказал судье, что жена ушла «на бытовой почве».
Прошло четыре года.
Костя живёт с матерью. Зинаида Петровна переехала к нему через полгода, теперь она варит ему борщи и, говорят, очень довольна. Раз в год, где-то ближе к Новому году, она мне звонит и говорит одно и то же: «Одумайся, Таисия, мужика загубила». Я слушаю до конца и кладу трубку. Тётя Рая иногда пересказывает мне их семейные новости – мы с ней видимся раз в месяц, я ей теперь вожу хлеб со своей пекарни, горячий, в полотенце.
Общие знакомые до сих пор уверены, что я развелась из-за куска мяса. Костя так и рассказывает: «Утку не захотела переделать». Он не врёт. Он до сих пор не видит.
Сергей появился через два года после развода, тоже приходит домой уставший, тоже с работы на ногах. Мы не делим, кто и что должен. Кто первый пришёл, тот и жарит яичницу. В прошлом месяце я слегла с температурой, и он три дня варил мне какую-то жуткую овсянку на воде, и я ела, потому что мне впервые в жизни кто-то что-то варил.
Я до сих пор дёргаюсь, когда слышу, как он идёт к плите. Вскакиваю. Ничего не могу с собой поделать.
Одно меня грызёт. Свекровь-то в чём виновата? Ехала старая женщина два часа с банками смородины, села на сумки в подъезде и уехала ни с чем. Требовал муж – а по носу получила она.
А блокнот я так и не выбросила. Он лежит у меня в нижнем ящике, рыжий, со сломанной пружиной, и последняя страница в нём до сих пор чистая.
