Пакет зашуршал. Свекровь выставила его на середину стола и начала доставать коробочки – одну за другой, ровным рядком, как патроны.
– Катерина, подвинь салат, – сказала она, не глядя в мою сторону.
Я подвинула. Восьмое марта, её квартира на Тимирязева, раздвинутый стол от стены до серванта. Родня со стороны Игоря съезжалась к Римме Захаровне каждый год, и каждый год я приезжала раньше всех – чистить, резать, накрывать.
Стол в тот день был мой. Холодец с ночи, два салата, курица в духовке и наполеон, который я собирала до полуночи, потому что коржи надо остудить, а потом ещё дать выстояться.
Свекровь в это время смотрела сериал в комнате и время от времени кричала мне через коридор, чтобы я не сыпала много перца, потому что «у Люси желудок».
– Девочки, а у меня всем подарочки, – объявила она, когда все расселись, и подняла первую коробочку двумя пальцами. – Духи. Хорошие, не с лотка.
Первой взяла Жанна – дочери всегда первой. Потом тётя Валя, приехавшая из Рязани ночным поездом. Потом соседка Люся, которую звали каждый год, потому что «Люся одна, куда ей». Потом Жаннина свекровь, которая была в этом доме своей больше, чем я.
Коробочки шли по кругу. Я сидела с краю, у самого угла, где ножка стола, и считала – просто чтобы чем-то занять руки.
Коробочек было десять. Женщин за столом – одиннадцать.
Последняя легла возле Люсиной тарелки. Свекровь свернула пакет и убрала его под стул – аккуратно, как убирают то, что больше не понадобится.
– Мам, а Кате? – спросил Игорь.
Стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран, – я в прошлый раз просила Игоря его починить.
Римма Захаровна вытерла руки о салфетку и посмотрела на меня. В первый раз за вечер.
– А Катя у нас пока не женщина, – сказала она ровно, будто про погоду за окном. – Женщиной делает ребёнок. А пока – девочка. Девочкам духи рано.
Кто-то хихикнул. Жанна очень внимательно изучала свой флакон.
– Римма Захаровна, ну что вы, – начала тётя Валя.
– А что? Я как есть говорю, я всю жизнь как есть говорю. Я же не со зла. – Свекровь развела руками и обвела стол взглядом, ища поддержки. И нашла: Жаннина свекровь сочувственно покивала. – Замужем пятый год. Пять лет, девочки. У нас в её годы уже в школу собирали, а не по кафешкам ходили.
Я держала вилку и смотрела на сервант. Там за стеклом стояли фотографии: Жанна с Тимошей на руках, Жанна в роддоме, Жанна с коляской у подъезда. Игорь был на одной – маленький, в шортах, с обручем. Меня в этом серванте не было никогда, и я перестала это замечать ещё на второй год.
– Ты не обижайся, – добавила она мягче. – Родишь – и всё будет. И духи будут, и всё.
– Мам, – сказал Игорь.
– Что «мам»? Я правду говорю.
Она подняла рюмку.
– Ну, за настоящих женщин. За матерей. Кто ночей не спал, тот меня поймёт.
Все выпили. Я тоже выпила – держать полную рюмку за таким тостом было бы отдельным спектаклем, а спектакля мне не хотелось.
Дальше ели. Хвалили холодец. Хвалили курицу. Люся два раза спросила рецепт заливного, и я два раза объяснила, слыша свой голос откуда-то со стороны, будто из другой комнаты.
Тётя Валя под столом тронула меня за колено. Это всё, на что хватило родни.
А потом свекровь придвинула к себе форму с наполеоном и сказала:
– Ну, режь свой торт, Катюш.
Свой торт.
Я встала, взяла форму обеими руками и унесла на кухню. Открыла холодильник, поставила её на верхнюю полку и закрыла дверцу. Вернулась и встала в дверном проёме.
– Десерт – женщинам, – сказала я. – А я тут девочка. Девочки торт не подают.
Стол повернулся ко мне разом. Жанна открыла рот и забыла его закрыть. Тётя Валя опустила глаза в скатерть.
– Да ты что? – Римма Захаровна засмеялась и хлопнула ладонью по столу так, что звякнули вилки. – Видали? Из-за пузырька обиделась. Из-за пузырька за триста рублей!
– Из-за трёхсот рублей я бы не встала, – ответила я и пошла в прихожую за пальто.
Игорь догнал меня уже на лестнице. В машине он долго не заводил мотор, дышал на пальцы, потом сказал:
– Ну чего ты завелась-то. Она же не со зла.
***
Через неделю она приехала к нам. Без звонка, в девять утра, в субботу.
– Открывай, я на лестнице стою, – сказала в домофон.
Мы жили в двадцати минутах от неё, и эти двадцать минут она считала своей территорией. Ключей у неё не было – единственное, что мне удалось отстоять за пять лет, и то через скандал.
Свекровь вошла, разулась, прошла на кухню и села так, как садятся хозяйки: спиной к окну, лицом к двери.
– Игорёк, чайку, – сказала она сыну. Мне – ничего.
По дороге она успела заглянуть в ванную и оценить шторку, которую я купила в январе.
– Клеёнка какая-то. У Жанки нормальная, тканевая.
Потом открыла холодильник, повертела в руках банку со сметаной и поставила обратно.
– Просрочено на два дня. Ты этим сына кормишь?
Игорь молча включил чайник.
Из сумки она достала сложенный вчетверо листок и брошюрку. Тонкую, с ромашками на обложке.
– Вот. В Ковылкине бабка. Настоящая, не шарлатанка какая-нибудь, к ней с трёх областей едут. Валькина сношенница ездила – через год двойня.
– Мам, – сказал Игорь.
– Что «мам»? Я хлопочу, а не сижу сложа руки. – Она развернула листок и положила его на стол, разгладив ладонью, как документ. – Ты, Катя, поезжай. Две недели там пожить надо, травы попить, поклоны бить. Игорёк тебя отвезёт, ему всё равно в ту сторону.
Я стояла у плиты и молчала.
– Игорёк не виноват, что ему такая досталась, – сказала она в чашку. – Мужику сын нужен. Мужик без сына – половина мужика.
Такая досталась.
Я взяла со стола брошюру с ромашками, подошла к ведру, нажала ногой на педаль и уронила её внутрь. Крышка стукнула.
– Это мой дом, – сказала я. – В моём доме про мою утробу не разговаривают. Ни с травами, ни без. Никогда.
Свекровь опустила чашку на блюдце – так, будто ставила точку.
– Игорь. Ты слышишь, как она со мной?
Он слышал. Он стоял у холодильника с чайником в руке и разглядывал свой носок.
– Мам, ну хватит, а, – выдавил он наконец.
– Хорошо, – сказала она, поднимаясь и одёргивая кофту. – Хорошо. Ноги моей тут больше не будет. Живите.
Ноги её не было три недели. Игорь ездил к ней сам, привозил оттуда банки и молчание. А потом позвонила тётя Валя.
– Катюш, ты только не кипятись, – сказала она в трубку. – Ты держись. Мы все за тебя.
– За меня – в смысле?
Тётя Валя вздохнула так, как вздыхают, когда уже поздно.
– Ну Римма же всем рассказала. И мне, и Люсе, и Наташке. Что вы по врачам ходили. Что у тебя там всё пусто и врачи руками развели. Она говорит – Игорёк-то здоровый как бык, а вот Катерине не дано, и что теперь, разводиться ему, что ли. Ты не обижайся на неё, она за сына болеет.
Я сидела на полу в коридоре, между стиральной машиной и корзиной с бельём, и держала трубку двумя руками, потому что одной не получалось.
– Тёть Валь. Спасибо, что сказали.
Мы правда ходили к врачу. Осенью, вдвоём. И то, что нам там сказали, я знала наизусть – перечитывала бумажку в машине четыре раза, пока Игорь курил у входа и не поднимал глаз.
Дело было не во мне.
Вечером я положила эту бумажку на стол перед ним. Он даже не наклонился. Значит, помнил, что там написано.
– Ты матери говорил? – спросила я.
Он молчал.
– Игорь. Ты ей говорил?
– Говорил, – сказал он. – В декабре. У неё на кухне, после дня рождения.
– И что она?
Он потёр лицо ладонями. И ответил тихо, но я расслышала каждое слово и слышу до сих пор:
– Она сказала: не позорься. Пусть на неё думают. Ты же мужик.
Вот так.
Она не ошибалась. Не путала. Не сболтнула сгоряча. Она знала с декабря – три месяца, включая тот стол с коробочками, включая тост за настоящих женщин, – и всё равно выбрала, кого назначить виноватой. Не по глупости. По расчёту. Прикрыть сына чужой спиной. Моей.
Я взяла телефон, нашла в списке тётю Валю, нажала вызов, включила громкую связь и положила аппарат на середину стола – ровно между собой и мужем.
Пошли гудки.
Игорь побелел.
– Кать. Не надо. Пожалуйста.
Гудок. Второй. Третий.
– Кать, ты мне жизнь сломаешь. Вся Рязань будет знать.
Четвёртый.
Я нажала отбой.
– Молчать я буду, – сказала я. – Но не потому, что ты просишь. И не потому, что она за тебя боится. А потому, что я – не она.
Он выдохнул и потянулся к моей руке. Я убрала руку.
– Скажи спасибо и иди спать, – сказала я.
Через месяц, на Пасху, он зашёл в комнату с телефоном у уха, прикрыв микрофон ладонью:
– Мама всех зовёт. Семья же. – Пауза. – Просила тот наполеон испечь.
***
Тот наполеон.
Не «пусть придёт». Не «я была неправа». Не «прости, Катя, я сболтнула лишнего». Заказ. Как в кулинарии, только бесплатно и с доставкой на дом.
Я вытерла руки о полотенце и повесила его на крючок.
– Игорь, сядь.
Он сел на край дивана – так садятся, когда готовы вскочить.
– Я в её дом больше не войду, – сказала я. – Никогда. Не в этом году, не через десять лет, не на её юбилей и не на её похороны.
– Кать, ну ты чего.
– Я не закончила. И дети, если они у нас будут, тоже туда не войдут. Она их не увидит. Ни в коляске, ни в первом классе, ни на выпускном. Никогда.
Он смотрел на меня снизу вверх, и я видела, как он ищет слова и не находит.
– Ты езди, – продолжила я. – Хоть каждое воскресенье, хоть через день. Я слова тебе не скажу и в спину смотреть не буду. Но ключей у неё не будет, порога нашего она не переступит, и внуков ей не видать. Это не просьба. Это условие.
– Ты решаешь за ребёнка, которого ещё нет, – сказал он.
– Решаю.
– Ты не имеешь права. Он вырастет и спросит, где вторая бабушка. И что ты ему скажешь? Что мамке духов не досталось?
– Скажу как было.
– Она тебя не била, Кать. Она языком мелет. Так это же не со зла, это возраст, это порода такая. Ты хочешь пожизненное дать за слова?
– За слова, – сказала я. – Она за слова и получает. У неё, кроме слов, ничего в руках и не было – и посмотри, что она ими сделала.
– Она бы с ребёнком сидела, – сказал он. – Ты же выйдешь на работу. Кто сидеть будет, няня за деньги?
– Пусть няня. Няня хоть за деньги молчит.
– Ты жестокая стала, Кать.
– Я стала внимательная. Это разное.
Он встал, взял куртку, потом положил её обратно на диван. Потом снова взял.
– Она старая, – сказал он от двери. – Она одна останется.
– Она не одна. У неё Жанна, Тимоша, Люся, вся Рязань, полный сервант фотографий. У неё все, кроме тех, кого она вычеркнула сама.
– Ты меня посередине ставишь.
– Тебя туда мать поставила. В декабре. На своей кухне.
Дверь закрылась. Он уехал к ней – один, как я и сказала.
Я постояла в тишине. Потом открыла холодильник, вынула форму с наполеоном – я всё-таки его испекла, руки сами, за пять лет привычки не отменишь, – села на пол, прямо на плитку у распахнутой дверцы, и стала есть его ложкой из формы. Холодный, тяжёлый, до одури сладкий. Я ела и слушала, как гудит мотор холодильника, и никуда не спешила. И впервые за пять лет мне не надо было ни у кого спрашивать разрешения на десерт.
Ася родилась через два года.
***
Про то, что Жанна уезжает, я узнала от Игоря – в машине, между делом.
Её мужа перевели в Калининград, и она уехала за ним. С Тимошей, с собаками, с новым диваном, который они брали в кредит. Провожали всем двором. Римма Захаровна осталась в трёхкомнатной на Тимирязева одна – с сервантом, с фотографиями и с телевизором, который она включает, как только просыпается.
Позвонила она шестого марта. Я не сразу поняла, кто это: номер у неё сменился, а голос стал тише.
– Катя. С наступающим тебя.
Я стояла в детской и держала в руке колготки с зайцами.
– Спасибо.
– Я тут Асеньке связала кое-что. Комбинезончик. Розовый, с ушками. Я размер у Игоря спросила, он сказал – сто четвёртый.
– Не надо.
– Как это не надо? – Она даже не рассердилась. Она удивилась. Искренне. – Я же бабушка.
– Вы не бабушка. Вы Римма Захаровна. Всего доброго.
Я положила трубку и надела на дочь колготки. Ася спросила, кто звонил. Я сказала – ошиблись номером, и это была первая ложь, которую я ей сказала.
Через четыре дня воспитательница задержала меня в раздевалке.
– Екатерина Сергеевна, а вас тут бабушка спрашивала. Седенькая такая, в зелёном пальто. У забора стояла, Асю по имени звала, конфету в дырку просовывала. Я подошла, говорю – вы кто. А она: я родная бабушка, мне внучку не показывают. Ася к ней уже бежала, я её перехватила.
Я стала застёгивать на дочери куртку. Застёжку заело, и я была этому рада: было куда деть руки.
– Спасибо, что сказали. Я напишу заявление.
– Может, не надо? – Воспитательница оглянулась на дверь. – Бабушка же. Плакала.
– Надо.
Дома я взяла бланк, вписала в список тех, кому можно забирать ребёнка, два имени – своё и Игоря, – отнесла обратно в сад и попросила показать, куда его подшили. А потом набрала её номер.
– Ещё раз подойдёте к забору, – сказала я, – я пойду в полицию. Не пугаю. Пойду. И вы будете объяснять участковому, кто вы такая и почему подзываете к себе чужого ребёнка конфетой.
– Чужого?! – Голос у неё сорвался. – Ты что несёшь! Она моя кровь!
– Вы её ни разу не видели. Кровь – это не аргумент, это анализ.
– Я посмотреть хотела! Одним глазком! Я её через сетку и видела – капюшон да спину. А так только на фотографии, и то Игорь с телефона покажет три секунды и уберёт!
– Смотрите на Тимошины. Их у вас полный сервант.
Через день Игорь зашёл на кухню с уже готовым лицом – он всегда так заходит, когда решение принято до разговора.
– Давай хоть на нейтральной территории, – сказал он. – В парке. Полчаса. Она посмотрит и уедет.
– Нет.
– Кать, ну полчаса же. Что тебе, жалко?
– Мне не жалко. Мне нельзя. – Я сложила Асины кубики в коробку. – Она через десять минут скажет ей, что мама плохая. Или что девочка – это ещё не считается, надо братика. Она по-другому не умеет, Игорь, она шесть лет назад это при всей родне доказала. Я дочь под это не подставлю.
– Она не посмеет.
– Она уже посмела. У забора.
Ночью она позвонила Игорю. Он ушёл с телефоном на лестницу и вернулся через сорок минут – серый, с красными глазами.
– Она плачет, – сказал он.
– Я слышала. Тут стены картонные.
– Кать. Ей шестьдесят три.
– Ей было пятьдесят семь, когда она выкладывала те коробочки, – ответила я. – Возраст ей тогда не мешал.
Восьмого марта в восемь утра запищал домофон.
***
Я спустилась вниз. Не пустила – спустилась. Это разные вещи, и мне было важно, чтобы разница была видна.
Она стояла у подъезда в том же зелёном пальто. Похудела. Стала ниже ростом – так бывает, я потом это и у мамы своей видела.
– Здравствуй, Катя.
– Здравствуйте.
Она полезла в сумку и достала коробочку. Плоскую, картонную, с золотым тиснением по краю. Углы у коробочки были потёрты, а на боку выгорела светлая полоса – там, где годами доставало солнце через стекло серванта.
Тот флакон. Одиннадцатый. Который тогда не достался.
– Я его не выбросила, – сказала она и протянула коробочку мне на ладони. – Я его берегла. Все эти годы стоял. Я его даже не открывала ни разу. Ты же теперь мать. Теперь – можно.
Я смотрела на её ладонь и молчала.
– Бери, – сказала она. – Я же не со зла тогда. У меня характер такой.
– Не со зла, – повторила я. – Вы его купили. Одиннадцать штук купили, деньги посчитали, в очереди отстояли. А потом вынули один и убрали обратно в сумку. До того, как гости пришли. Не забыли, не перепутали – убрали.
Она моргнула.
– Я не хотела тебя обидеть, я хотела, чтоб ты задумалась.
– Я задумалась, – сказала я. – Шесть лет думала. И вы сейчас сами всё договорили, Римма Захаровна. Тогда – нельзя было. Теперь – можно. Значит, дело никогда не было в духах. Дело в том, что вы решаете, женщина я или девочка. Вы и сегодня решаете. Вы просто вынесли мне другой приговор и ждёте, что я обрадуюсь.
Она держала коробочку на весу. Руки я из карманов так и не вынула.
– Я одна осталась, – сказала она. – Жанка уехала. Тимошу увезла, я его теперь в телефоне вижу, а он не сидит на месте, он бегает, я только затылок и вижу. Игорь заедет – час посидит, творог привезет и назад. У меня целый день никого. Мне даже позвонить некому, Катя.
И вот тут всё сложилось – то, что шесть лет лежало у меня отдельными кусками.
– Вы же меня учили, – сказала я. – Женщиной делает ребёнок. У вас двое, и внук, и полный сервант. По вашему счёту вы должны быть самой полной женщиной на этой улице. А стоите одна у чужого подъезда и просите, чтоб вас пустили. Значит, врали вы тогда. Не ребёнок делает. Ребёнок остаётся или уходит – смотря как вы с ним разговаривали.
Она стояла и смотрела на меня снизу вверх – раньше так на неё смотрела я.
– Игорь остался, – сказала она наконец, и голос у неё дёрнулся. – Вот. Он же ездит. Значит, не всё я неправильно.
– Ездит. Один. Как я велела. – Я качнула головой. – Вы за него, как за перила, держитесь. А он к вам творог возит и молчит всю дорогу назад. Это не «остался», Римма Захаровна. Это по расписанию.
Я повернулась и приложила ключ к двери. Замок щёлкнул.
– А внучку хоть посмотреть?! – крикнула она мне в спину. – Мне что, до смерти теперь?!
Я не обернулась.
***
Прошло два месяца. Игорь ездит к ней по воскресеньям, увозит пакет с творогом и возвращается к обеду. В машине по дороге назад он не включает музыку, и я не спрашиваю почему.
Коробочку она унесла с собой – я видела в окно, как она поправила её в сумке, прежде чем пойти к остановке. В сентябре Асе четыре. Она уже спросила, почему у Тимоши на видео две бабушки, а у неё одна, и я сказала: потому что так вышло. Она кивнула и убежала играть. В следующий раз так просто не отделаюсь.
Перегнула я или права была?
Ася сейчас в прихожей меряет мои сапоги – надела оба не на ту ногу и стоит, покачивается, серьёзная. Я сажусь рядом на пол и жду, пока она разберётся сама.
