— Марин, зайди, — Вадим Олегович даже не поднял глаз от монитора. — Разговор есть.
Я зашла. Кабинет пах его любимым кофе с корицей, и в углу уже сидел Артём — в новом пиджаке, явно с биркой, снятой сегодня утром.
— Артём теперь ведёт «Ясную поляну», — сказал шеф так, будто объявлял погоду за окном. — Введи его в курс дела, покажи, что и как. Ты же лучше всех знаешь этот проект.
Девять лет я строила это бюро вместе с ним. Начинала простой чертёжницей, доросла до ведущего архитектора, тащила проекты, о которых сам Вадим Олегович и не подозревал, на каких деталях они держатся. А тут — просто отдал должность руководителя племяннику, которому нет и трёх десятков, восемь месяцев в компании, и даже толком не смотрит в глаза, когда об этом говорит.
— Конечно, — сказала я. — Введу.
Артём заёрзал в кресле, поправил рукав пиджака.
— Марин, я правда… я не хотел, чтобы так вышло, — пробормотал он. — Дядя сам решил, я даже не просил.
— Не переживай, — ответила я и подумала, что говорю это скорее себе, чем ему.
Я кивнула шефу и вышла. В коридоре Ольга Реброва, наш конструктор, поймала меня за локоть.
— Слышала? — спросила она тихо, оглянувшись на дверь кабинета.
— Слышала, — ответила я. — И даже видела. Живьём, в кабинете, во всей красе.
— Марин, это не по-людски. Ты же с апреля прошлого года это тащишь, — сказала Ольга и покачала головой. — Четырнадцать месяцев без единого выходного нормального.
Я не ответила сразу. Просто пошла к своему столу, села и открыла на личном ноутбуке папку проекта — она была синхронизирована с общим облаком бюро ещё с самого начала. Все файлы — мои. Все расчёты — мои. Все переписки с подрядчиками — тоже мои, от первого письма до последнего. И одна вещь, о которой знали только мы с Ольгой, лежала отдельно, в закрытой папке на рабочем столе. Шесть ошибок в расчёте нагрузки на фундамент, которые Ольга нашла ещё в марте, когда проверяла узлы примыкания. Я тогда решила: разберусь сама, потом покажу шефу, не хотела поднимать шум раньше времени.
Сейчас это «потом» вдруг стало не моим делом вовсе.
***
Артём оказался способным — рисовал неплохо, чувствовал пропорции фасада, умел красиво презентовать концепцию. Но вести проект — это совсем не то же самое, что рисовать картинки для клиента. Это звонки подрядчикам в семь утра, это споры с заказчиком о смете до хрипоты, это гасить панику прораба, когда бетон встаёт колом на морозе и целая смена людей простаивает без дела.
— Марин, а ты не могла бы… ну, просто глянуть смету? — спрашивал он через день, заглядывая ко мне с виноватым видом.
Я глядела. Потом ещё раз глядела, потому что первый раз он умудрился перепутать позиции в разделе «фасадные работы». За месяц я внесла одиннадцать правок в проект фасада — бесплатно, сверх утверждённого технического задания, потому что заказчик менял мнение почти каждую неделю, а Артём не мог ему отказать даже в мелочи. Я написала сорок семь страниц пояснительной записки одна, пока он «разбирался с концепцией» в соседнем кабинете. Три раза за этот месяц я уходила из офиса после десяти вечера — муж уже спал, когда я приходила домой, а утром спрашивал только одно и то же: «Опять допоздна?»
— Опять, — отвечала я и наливала себе кофе, чтобы не смотреть на часы лишний раз.
Деньги за эту работу должны были прийти мне ещё в начале месяца. По внутреннему положению о премиях — шесть процентов от суммы контракта за успешную сдачу этапа. Контракт по «Ясной поляне» — три миллиона восемьсот тысяч рублей. Шесть процентов от этой суммы — двести двадцать восемь тысяч. Мне уже перевели четырнадцать тысяч, копейки на фоне остального, и на этом всё замолчало, будто больше мне никто ничего не должен.
Я зашла к Вадиму Олеговичу в конце недели, специально выбрала момент, когда он не спешил.
— Когда премия за этап? — спросила я прямо, без предисловий.
Он посмотрел на меня так, будто я спросила что-то неприличное за обеденным столом.
— Марин, ну ты же понимаешь, теперь Артём числится ответственным по документам. Премию распределим по итогам, когда сдадим объект целиком, — сказал он и развёл руками, будто извинялся за погоду.
— Я же делаю всю работу, — сказала я, и голос дрогнул сильнее, чем хотела. — Он только подписывает бумаги.
— Не драматизируй, Марина, — сказал шеф, и в его голосе прорезалось раздражение. — Всё будет справедливо, тебя же не обижают.
Я вышла и не хлопнула дверью. Просто закрыла её тихо, аккуратно, и руки при этом слегка тряслись — не от злости даже, а от той усталости, что копится годами и вдруг разом напоминает о себе где-то в кистях.
Ольга догнала меня у кофемашины, протянула чашку — уже налитую, будто ждала.
— Про фундамент помнишь? — спросила она вполголоса, оглянувшись на открытую дверь переговорной. — Шесть ошибок в узлах. Артём про них ещё не знает вообще. И дядя его — тоже ни сном ни духом.
— Помню, — сказала я. — Всё помню, до последней цифры.
— Если сейчас не поправить, потом на пересчёт уйдёт минимум неделя, а то и больше, — добавила Ольга. — Такие узлы быстро не решаются.
***
Последняя капля случилась на встрече с заказчиком в четверг. Клиент — крупная девелоперская компания, приехали трое, все в костюмах, все довольные визуализациями на большом экране. Вадим Олегович светился, как начищенный самовар на витрине, пожимал руки, шутил про сроки.
— Это заслуга нашей команды, и особенно Артёма, — сказал он под конец, положив руку племяннику на плечо. — Молодой, но уже толковый парень, тянет проект как надо, я в нём не сомневался ни дня.
Я стояла у стены с ноутбуком в руках — показывала визуализации сама, потому что Артём забыл пароль от презентации прямо перед клиентами. Никто из заказчиков даже не спросил, кто на самом деле всё это готовил. Просто кивали Артёму, жали ему руку на прощание, хвалили его «видение».
После встречи шеф отвёл меня в сторону, всё ещё улыбаясь для гостей за стеклянной дверью.
— Марин, ты умница, — сказал он, понизив голос. — Слушай, помоги ещё немного, по-тихому. Артём справится, просто пусть первое время подстрахуешься, ты же понимаешь, ему нужно время войти в курс.
Пальцы на ручке двери сжались сами, я даже не сразу заметила, как побелели костяшки. До сдачи проекта оставалось двадцать два дня, а меня опять просили быть невидимой.
— По-тихому, — повторила я одними губами.
— Ну да. Никто и не узнает, что ты там ещё что-то делаешь, — сказал он, будто оказывал мне огромную услугу.
Я вернулась к столу, посидела минуту неподвижно, потом достала из шкафа закрытую папку — ту самую, с шестью ошибками в расчёте нагрузки, которую держала у себя с марта. Распечатала листы, вложила их в файл вместе с флешкой, где были все исходные расчёты. Положила на стол Артёма, ровно посередине, чтобы точно заметил сразу.
— Это по фундаменту, — сказала я. — Ошибки нашла Ольга ещё весной, я их не исправила, потому что решила: раз теперь это твой проект, значит, и решать теперь тебе.
Артём побледнел, взял листы дрожащими руками, зашуршал страницами.
— Марин, погоди, а ты… ты правда не поможешь разобраться? — спросил он, и голос сорвался на последнем слове.
— Уже нет, — сказала я. — Я подаю заявление о снятии с проекта сегодня же, прямо сейчас.
Он замер с файлом в руках, будто я вручила ему не бумаги, а мешок с сырым песком.
— Ты серьёзно? Сейчас, когда до сдачи двадцать два дня?
— Серьёзно, — ответила я и пошла к кабинету шефа писать заявление.
***
Вадим Олегович выскочил из своего кабинета через полчаса, когда до него уже дошло от Артёма, что именно происходит.
— Марина, ты в своём уме? — выдохнул он в коридоре при всех, кто был рядом. — Ты уходишь с проекта за двадцать два дня до сдачи?
— Я не ухожу из бюро, — сказала я спокойно, стараясь держать голос ровным. — Я ухожу с этого проекта. Он теперь Артёма. Значит, и решать теперь ему, а не мне по-тихому.
— А ошибки эти… — он потряс папкой, которую уже успел выхватить у племянника. — Ты знала и молчала?! Всё это время молчала?!
— Я знала, — ответила я твёрдо. — И собиралась исправить, пока проект оставался моим. Теперь он не мой.
Шеф не нашёлся, что сказать сразу. Он стоял в коридоре, красный, с папкой в руке, и весь офис молча смотрел из-за мониторов, будто на бесплатный спектакль.
Я забрала со стола личный ноутбук, зарядку, кружку, вышла на улицу без пальто, хотя было прохладно. Воздух ударил в лицо, и впервые за долгий месяц я вдохнула полной грудью, без спешки и без чувства вины. Руки уже не тряслись, и пальцы разжались сами собой.
Ольга догнала меня у машины, запыхавшаяся, без куртки.
— Ты серьёзно ушла? — спросила она, и в голосе было что-то среднее между восторгом и лёгким испугом.
— Серьёзно, — сказала я. — Всё-таки решилась, хотя думала об этом ещё с прошлой недели.
— А если он тебя теперь уволит совсем?
— Тогда уволит, — пожала я плечами. — Но я уже не побегу назад упрашивать оставить меня на этом проекте.
Вечером муж заказал пиццу, мы сидели на кухне и почти не говорили о работе. Он спросил только один раз: «Не жалеешь?» — и я честно ответила: «Ни капли». Было спокойно, но я знала — это не конец истории, а только её начало, и дальше будет ещё разговор с шефом наедине.
***
Прошёл месяц. Премию за «Ясную поляну» мне так и не выплатили — сказали, раз я вышла из проекта, права на неё уже нет, даже частично. Артём сорвал сроки на девять дней: фундамент пришлось пересчитывать заново с нуля, заказчик недоволен и звонит каждую неделю, но само соглашение пока держится, потому что расторгать контракт дороже для всех сторон.
Вадим Олегович со мной почти не разговаривает — здоровается коротко, кивком в коридоре, и сразу отворачивается к своему кабинету. При этом не увольняет: я веду уже два новых проекта, и без меня бюро просело бы куда сильнее, чем ему хотелось бы признавать вслух.
Артём иногда пишет мне в рабочий чат с вопросами по старым узлам — я отвечаю коротко, по делу, без лишних слов, но дальше этого не иду. Ольга рассказывает, что он теперь сам ночует в офисе, совсем как я когда-то.
А я сплю спокойно. Впервые за долгое время не считаю часы до утра и не проверяю телефон в три ночи.
Перегнула я, что ушла молча и не предупредила заранее про ошибки в фундаменте? Или имела полное право — раз должность и премию отдали не мне, пусть и разбираются с этим проектом не со мной?
