— Слушай, ну пойми ты меня, — голос свекрови звучал так, будто она оправдывалась перед кем-то невидимым, а не перед Леной, — мама совсем плохая. Память как дырявое ведро: вчера суп сварила и забыла выключить, сегодня ключи ищет, а они у неё в руке. Врач сказал — нужен присмотр. Я бы сама, да у меня смена через день, да ещё подработка в цветочном… А ты сейчас без постоянной работы, фрилансишь. Выручи,а?
Лена задумалась. Она и правда сидела на фрилансе — верстала сайты, брала мелкие заказы, старалась держаться на плаву. Но «без постоянной работы» звучало как приговор, будто это автоматически означало «всегда свободна».
— Галина Фёдоровна, я даже не знаю, — Лена старалась говорить спокойно, но внутри всё поджималось. — Я никогда с пожилыми не сидела. Может, лучше сиделку найти? Или в пансионат… там специалисты, уход.
На том конце провода будто воздух взорвался.
— В пансионат?! — голос свекрови взлетел на октаву. — Да ты что! Это же моя мать! Я её в чужие руки не отдам. Там же никто не будет по-человечески относиться. А мы — семья. Семья должна быть рядом.
Лена покосилась на мужа, Артёма, который сидел на кухне и лениво листал ленту в телефоне. Он прекрасно слышал о чем разговор, но старательно делал вид, что не при делах вообще.
— Лен, ну правда, — наконец подал голос Артём, не поднимая глаз, — там дел-то: утром забежать, вечером. Чай налить, таблетки дать, суп разогреть. Ты же всё равно дома. Чего тебе стоит?
Лена стиснула зубы. «Дома» — это не значит «свободна». Это значит, что дедлайны никуда не исчезают, клиенты не ждут, пока ты будешь сидеть с чужой бабушкой. Но спорить было бесполезно. Да и неловко: они с Артёмом жили в старой квартире Галины Федоровны — та пустила их пожить, пока они копят на ипотеку. Отказать сейчас — всё равно что сказать «спасибо, но мы неблагодарные».
— Ладно, — выдохнула Лена. — Попробую.
Галина Федоровна выдохнула, даже через трубку чувствовалось, как у неё изменилось настроение.
— Спасибо, Леночка! Ты не представляешь, как ты меня выручаешь. Я тебе ключи дам, адрес напишу. Мама живёт в старом доме на окраине, минут двадцать на маршрутке. Только… она бывает… ну, сама понимаешь. Нервная. Если что-то скажет обидное — не принимай близко к сердцу. Ладно?
Лена кивнула, хотя свекровь её не видела. Ей казалось, что она справится. Что сложного может быть в том, чтобы зайти, налить чаю и посидеть полчаса с пожилым человеком?
Но уже на следующее утро она поняла, что ничего не будет просто.
Дом, где жила бабушка Нина, стоял на отшибе, будто его забыли при застройке района. Старый кирпичный дом с облупившейся краской, скрипучие ступени, запах сырости и чего-то затхлого. Лена поднялась на второй этаж, постучала в дверь и замерла. Внутри что-то упало, потом послышались шаркающие шаги, скрежет ключа. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла сгорбленная фигура в старом вязаном кардигане.
— Чего надо? — голос у бабушки Нины был хриплым, будто она всю жизнь кричала на кого-то и только сейчас замолчала.
— Здравствуйте, Нина Петровна. Я Лена, невестка Галины. Она попросила помочь вам немного. Можно войти?
Старушка фыркнула, но отступила, пропуская Лену внутрь. Та едва не задохнулась от смеси запахов: лекарств, старых тряпок и чего-то кислого, будто молоко пропало и его не вылили. В прихожей на полу валялись газеты, какие-то бумажки, на вешалке висело светлое старое пальто с пятном во всю полу…
— Давайте я вам завтрак приготовлю, — предложила Лена, стараясь звучать бодро. — Что вы любите?
— Ничего я не люблю, — буркнула Нина Петровна, опускаясь на табуретку. — Всё равно всё не так будет. Галька тоже всё делала не так. То горячо, то холодно, то вообще непонятно что.
«Галька» — это, видимо, Галина Федоровна. Лена кивнула, будто поняла, и пошла на кухню. Холодильник оказался почти пустым: пара яиц, кусочек сыра, батон, который уже начал черстветь. Ничего страшного. Можно сделать омлет, нарезать сыр.
Пока она разбивала яйца, Нина Петровна сидела в дверях и бормотала себе под нос:
— Вечно все торопятся. Никто не посидит, не поговорит. Всё бегом, бегом. А мне и поговорить не с кем. То ли дело раньше: соседка зайдёт, посидим, попьём чаю… А теперь все заняты. Или померли…
Лена хотела сказать что-то приятное, но слова не шли. Вместо этого она просто кивнула и поставила перед старушкой тарелку.
Нина Петровна посмотрела на омлет, потыкала вилкой, потом отодвинула.
— Пересолено, — заявила она.
Лена прикусила губу. Она специально чуть-чуть солила, чтобы не пересолить. Попробовала кусочек — в самый раз.
— Нина Петровна, вам нужно поесть. Таблетки без еды нельзя.
— Не учи меня жить! — рявкнула старушка. — Я сама знаю, когда мне есть. Ты небось хочешь, чтобы я побыстрее… чтобы квартира тебе досталась. Да?
У Лены внутри всё сжалось. Это было настолько нелепо, что даже не обидно. Квартира? Да у нее и в мыслях такого не было…
Она молча убрала тарелку, налила стакан воды, поставила рядом с таблетками. Нина Петровна отвернулась к окну, будто её здесь и не было.
В этот момент на кухне появилась маленькая рыжая кошка — откуда-то выскользнула из комнаты, подошла к Лене, потерлась о ногу, потом запрыгнула на стул и уставилась на пустую тарелку.
— Это Муся, — вдруг сказала Нина Петровна, не оборачиваясь. — Она всё понимает. Лучше людей.
Лена присела, погладила кошку. Та замурчала, уткнулась носом в ладонь. И вдруг стало чуть легче.
— Хорошая киса, — тихо сказала Лена. — Ты хоть не ругаешься.
Муся моргнула, будто согласилась.
…Следующим вечером Лена снова пришла. Ситуация повторилась: Нина Петровна не хотела ужинать, не хотела пить таблетки, обвиняла Лену в том, что та «всё делает назло». Лена уговаривала, объясняла, но всё было бесполезно. К концу дня у неё гудела голова, а в висках стучало.
Дома Артём встретил её вопросом:
— Ну как? Нормально?
— Нет, — Лена скинула кроссовки, прошла на кухню и села, уронив голову на руки. — Это не нормально. Она кричит, не ест, говорит, что я хочу её обокрасть.
Артём пожал плечами.
— Возраст. Мама же говорила. Потерпи, Лен. Это ненадолго.
Лена подняла на него глаза.
— Что значит «ненадолго»?
— Ну… — он замялся. — Может, она скоро в больницу попадёт. Или мать что-то придумает.
Лена почувствовала, как внутри поднимается волна злости. «Придумает» — это когда ты не берёшь ответственность на себя, а ждёшь, что кто-то другой всё решит.
— А если не придумает? Если это надолго? У меня заказы горят, я ночами сижу, верстаю. У меня сил нет.
Артём посмотрел на неё, будто увидел впервые.
— Ты преувеличиваешь. Ну посидишь ещё немного. Мы же живём в материной квартире, на всем готовом считай. Должны помогать.
Лена встала, пошла в комнату, закрыла дверь. Села на кровать, обхватила колени руками. Внутри всё дрожало. Она не хотела быть неблагодарной. Но и не хотела быть бесплатной сиделкой.
Так прошла неделя. Потом ещё одна. Лена ходила к Нине Петровне дважды в день, готовила, убирала, пыталась навести порядок. Иногда старушка вдруг становилась тихой, смотрела на Лену и говорила:
— Ты добрая. Не то что Галька. Та вечно торопится. И глядит волком.
А на следующий день снова кричала, швыряла вещи, называла Лену бездельницей. Лена сжимала кулаки и молчала. Но терпение не было бесконечным.
Однажды, когда Лена убирала рассыпанные бумаги, она наткнулась на старую фотографию: Нина Петровна молодая, в платье, с улыбкой, рядом — мужчина в военной форме. На обороте было написано: «1957, Сочи». Лена на секунду замерла, глядя на эту улыбку — такую далёкую, почти чужую.
— Это мой муж, — вдруг сказала Нина Петровна из двери. — Он умер, когда я еще молодая была. С тех пор я одна.
Лена подняла глаза. Старушка стояла, опустив плечи, и смотрела на фото так, будто пыталась вспомнить, как это — быть счастливой.
— Красивый такой, — тихо сказала Лена.
Нина Петровна кивнула и ушла в комнату. А Лена ещё долго держала фотографию в руках, чувствуя, как злость куда-то уходит, оставляя после себя только усталость и жалость.
Месяц спустя Нина Петровна совсем ослабла. Она почти не вставала, лежала в кровати, жаловалась что все болит. Лена вызвала врача. Тот осмотрел старушку, покачал головой, прописал новые лекарства и сказал, что нужен постоянный уход.
Вечером Лена вернулась домой и рухнула на диван. Она была настолько измотана, что даже плакать не могла. Просто лежала, глядя в потолок.
На следующий день позвонила свекровь.
— Леночка, как там мама?
— Плохо, — голос Лены звучал глухо, будто из другого мира. — Врач сказал, нужен постоянный уход. Я больше не могу, Галина Федоровна. Я работаю, я устаю. Я не справляюсь.
Голос матери мужа внезапно стал ледяным.
— То есть ты отказываешься?
— Я не отказываюсь, я прошу помощи. Давайте наймём сиделку. Или…
— Сиделку?! — перебила тётя Галя. — На какие деньги? Ты думаешь, у меня зарплата такая, что я могу сиделку оплачивать? Между прочим, это и твоя обязанность. Я вас приютила, дала крышу над головой. Хоть немного благодарности прояви.
Лена сжала руки в кулаки.
— Галина Федоровна, я месяц за вашей мамой ухаживала. Я готовила, убирала, терпела крики. Я работала ночами. Я не могу больше.
— Не можешь? Тогда собирай вещи и уходи. Мне такие в моем доме не нужны.
Лена медленно положила трубку. В комнате было тихо. Артём стоял в дверях, скрестив руки на груди. Лицо у него было непроницаемым.
— Ты слышала, что она сказала? — тихо спросила Лена.
— Слышал, — кивнул Артём. — Но, Лен, она права. Мы живём у неё. Должны помогать.
Лена посмотрела на него так, будто видела впервые.
— Помогать — это не значит быть бесплатной сиделкой, которую можно выгонять, если она устала.
— Ты драматизируешь, — буркнул Артём.
Лена покачала головой.
— Нет. Я всё поняла.
Она пошла в комнату, достала сумку, начала складывать вещи. Их было немного: одежда, ноутбук, документы. Всё уместилось в одну сумку.
Артём зашёл следом.
— Лен, ты куда? Ты что, серьезно? Да мама просто пошутила, она не со зла. Завра и не вспомнит, вот увидишь. Лена, ты не можешь уйти!
— Могу, — спокойно сказала Лена. — И уйду. Сначала к родителям, потом сниму квартиру. И… мы с тобой разведёмся. Нам делить нечего.
Артём открыл рот, будто хотел что-то сказать, но не нашёл слов.
— Разведёмся? — переспросил он. — Из-за этого?
— Из-за того, что ты не видишь, как меня ломает эта ситуация. Из-за того, что для тебя «помочь» — это просто не мешать.
Он опустил руки.
— Лен…
Но она уже застегнула сумку, прошла мимо него, вышла в коридор и закрыла за собой дверь…
На улице было прохладно, пахло дождём. Лена глубоко вдохнула и вдруг почувствовала, как с плеч свалился огромный груз…
Развод прошёл быстро. Артём не сопротивлялся, даже не пришёл на заседание. Лена получила свидетельство, положила его в папку и убрала подальше.
Она сняла маленькую квартиру в тихом дворе, где по утрам пели птицы, а вечером было слышно, как дети играют во дворе. Жизнь стала другой: спокойной, размеренной, без криков и вечного напряжения.
Год пролетел незаметно…
Однажды Лена встретилась с подругой Катей в кофейне. Они болтали о работе, о планах, и вдруг Катя сказала:
— Кстати, ты слышала про бабушку Нину? Бабулю твоего бывшего?
Лена замерла с чашкой в руке.
— Нет. А что?
— Умерла, — тихо сказала Катя. — Месяца три назад. А тётя Галя теперь судится. Оказалось, бабушка квартиру завещала какой-то дальней родственнице — племяннице, кажется. Тётя Галя кричит, что её обманули, что бабушка была не в себе, но суд отказал: завещание составили давно, когда Нина Петровна ещё всё понимала.
Лена откинулась на спинку стула. Внутри что-то шевельнулось — не радость, а скорее облегчение. Значит, всё это время ее бывшая свекровь не столько о маме заботилась, сколько о квартире. Хотела показать, что она хорошая дочь, чтобы потом никто не мог сказать, что она не ухаживала. А Лена была бесплатной помощницей в этом спектакле.
— Ты чего улыбаешься? — удивилась Катя.
— Да так, — Лена покачала головой. — Просто поняла одну вещь: иногда справедливость приходит не в виде награды, а в виде того, что человек не получает то, чего хотел по нечестным правилам.
Катя хмыкнула.
— Ну, тётя Галя теперь злая как чёрт. Говорят, Артём с ней живёт до сих пор, никуда не съехал. Работает, но денег вечно не хватает.
Лена допила кофе, встала.
— Пойдём купим пирожное? Хочу что-нибудь сладкое. И кофе ещё один.
Катя рассмеялась.
— Празднуем?
— Да, — кивнула Лена. — Праздную то, что теперь я сама решаю, кому и сколько помогать. И что никто не сможет сказать мне «ты должна», если я уже отдала всё, что могла.
Они вышли из кофейни и пошли по улице. Лена шла легко, будто сбросила тяжёлый рюкзак. Возможно, кто-то сказал бы, что радоваться чужим неудачам — плохо. Но она не радовалась. Она просто чувствовала, что наконец-то дышит свободно.
И этого было достаточно…
