— Наталья Сергеевна, ваша сестра третий раз на общий звонит, — Люся стояла в дверях кабинета и держала трубку в вытянутой руке, будто трубка была горячая.
Я как раз снимала перчатки. Пациент ушёл минуту назад, на столике ещё лежал коффердам, скомканный, как мокрая тряпка, и валик с розовой каймой.
— Скажи, что я перезвоню через десять минут.
— Она говорит, десять минут не может.
Я взяла трубку мокрыми руками.
— Наташ, горим, — сказала Лена вместо «здравствуй». — Билеты подорожали за ночь. Вчера было сорок девять на четверых, сегодня пятьдесят четыре. Если сегодня не взять, вообще без моря останемся.
За стеной жужжал компрессор. У меня слева сверху тянуло — второй день подряд, тупо, как будто кто-то давит пальцем изнутри.
— Лен, у меня приём.
— Так я и не прошу тебя ехать никуда. Просто скинь, я потом сама всё оформлю. Дети год ждали.
— Пятьдесят четыре тысячи.
— Ну да. Наташ, ты чего так повторяешь, как будто я миллион прошу.
Я села на стул, на котором обычно сидят родители детей. С этого стула кабинет выглядит по-другому: видно, сколько на подоконнике пыли и что жалюзи в одном месте загнуты.
— Хорошо. Вечером.
— Наташ, сейчас. Они реально каждый час растут.
Я перевела прямо оттуда, со стула для родителей. Приложение спросило: подтвердить перевод получателю Елена Сергеевна К.? Я подтвердила.
Потом достала из ящика упаковку обезболивающего, выдавила одну и проглотила без воды. Своя шестёрка сверху слева стояла под временной пломбой четвёртый год. Марина Сергеевна поставила её мне в четверг вечером, между своими пациентами, и сказала: две недели, максимум три, потом ставим коронку.
— Наталья Сергеевна, следующий пришёл, — сказала Люся. — И вам ещё в чат «Наши» написали, у вас звук выключен, я слышала, как жужжало.
***
Дома Соня сидела на кухне и ела макароны прямо из кастрюли.
— Мам, ты опять на одну сторону жуёшь.
— Не опять, а всегда.
— Смешно. Ты стоматолог.
— Стоматолог, у которого нет времени сесть в кресло.
— У тебя есть время. У тебя денег нет, — сказала Соня и подтянула к себе кастрюлю. — Ты курс свой опять перенесла?
Курс стоил сто двадцать. Эндодонтия, четыре дня, с микроскопом. Я записывалась на него третий год подряд и третий год подряд писала организаторам одно и то же письмо про перенос. В марте у матери потёк потолок. В прошлом августе Лене нужно было на первый класс, форма, портфель, всё это. Ещё раньше была свадьба, на которую ушли мои деньги, отложенные на собственное кресло, — я тогда как раз собиралась уходить из государственной клиники и работать на себя. Кресло я в итоге не купила. Свадьба была хорошая, с шатром.
— Соня, доедай и не лезь.
— Я не лезу. Я просто считаю. — Она постучала вилкой по краю кастрюли. — Тётя Лена в год сколько раз на море ездит?
— Один.
— А ты?
Я не ответила. Я стояла у раковины и мыла ту самую кастрюлю, из которой она ела, пока она ещё держала в ней вилку.
***
В июле позвонила мать.
— Наташ, ты не переживай только, — начала она так, что я сразу села. — Колено. Ходить не могу нормально. В поликлинике сказали, снимок через месяц, а платно берут сразу, но там же всё платное, и приём, и снимок, и потом ещё врач этот.
— Сколько всё вместе?
— Тридцать восемь. Наташ, я бы не стала, ты же знаешь, я никогда.
Я знала. Она действительно никогда не просила первой. Она всегда сначала долго рассказывала, как ей неудобно просить.
— Мам, а Игорь?
— У Игоря дети.
— У Лены тоже дети.
— Лена только с моря. Они там и так на всём экономили, представляешь, они на завтраках сидели.
Я перевела тридцать восемь. Вечером мать написала в чат «Наши»: «Спасибо доченьке моей, дай Бог ей здоровья». Лена поставила сердце. Игорь поставил палец вверх. Тётя Валя написала: «Наташка у нас золото, всегда такая была».
Я посмотрела на это в раздевалке, между вторым и третьим пациентом, и почему-то долго не могла убрать телефон в карман халата, будто он не влезал.
***
В августе у матери был день рождения. Шестьдесят восемь. Стол накрыли во дворе под навесом, потому что в доме жарко, а на улице к вечеру уже нормально.
Я приехала с тортом и двумя пакетами, в которых были фрукты, минералка, коробка конфет для тёти Вали и новый чайник, потому что старый мать грела на плите с треснувшей ручкой.
Славик, Ленин муж, вынес мангал и поставил его так, что дым шёл прямо на стол.
— Славик, разверни, — сказала Лена.
— Куда я его разверну, там куст.
— Ну и что, что куст.
Он развернул, куст мешал, дым всё равно шёл на нас. Мы сели.
Я ела салат и жевала справа. Кусок мяса пришлось резать мелко, потому что слева я его просто не могла взять. Никто этого не заметил, и это, если честно, было даже удобно.
— Мы кухню затеяли, — сказала Лена где-то на середине. — Так больше нельзя, у меня шкаф на соплях держится, дверцу третий год подпираю.
— Правильно, — сказала мать. — Кухня — это лицо дома.
— Мастер сказал, девяносто под ключ, если без техники.
Стало тихо в том смысле, в каком тихо бывает за столом: все продолжали есть и все ждали.
— Наташ, — сказала Лена. — Ты не думай, я не сейчас. Я к сентябрю.
Я положила вилку.
— Лен, у меня ипотека и у Сони второй курс.
— Так у Сони бюджет.
— У Сони бюджет и общежитие, в котором надо жить.
— Ну она же не голодает.
Мать поставила чашку.
— Девочки, давайте не за столом.
И тут Славик, вытирая руки о полотенце, сказал то, что потом я слышала ещё много раз, уже без него:
— Да ладно вам. У тебя же зубы, тебе не жалко.
Он сказал это доброжелательно. Он не хотел меня унизить, он просто озвучил то, что все и так знали: у Наташи зубы, у Наташи всегда есть.
Тётя Валя засмеялась и сказала, что зубы — это вечный хлеб.
Я посмотрела на Игоря. Игорь в этот момент очень внимательно выбирал в салатнице огурец. Он выбирал его секунды четыре, потом достал, положил себе, потом попросил хлеб.
— Игорь, — сказала я.
— А? — Он поднял голову.
— Хлеб передай.
Он передал.
***
В сентябре я впервые сказала «нет». Точнее, я даже «нет» не сказала.
— Лен, в этом месяце не смогу.
— В смысле не сможешь?
— В прямом. Не смогу.
— Наташ, мастер уже материал закупил.
— Он закупил на мои деньги, которых у него ещё нет?
— Ты сейчас издеваешься?
— Я спрашиваю.
Она положила трубку. Через сорок минут позвонила мать.
— Наташ, что происходит?
— Ничего не происходит. Я не могу дать девяносто тысяч.
— Она плачет.
— Мам.
— Она сидит и плачет, я через стенку слышу. Ты же старшая. Ты всегда была у нас разумная.
— Мам, я разумная в том числе тогда, когда говорю, что у меня нет.
— У тебя нет? — Она сказала это без злости, с искренним удивлением, и вот это было хуже всего. — Наташ, ну ты же не на заводе.
Вечером Соня пришла ко мне с телефоном.
— Мам. Не хочу тебя расстраивать, но посмотри.
На фото была кухня. Не будущая — уже стоящая, с островом посередине и высокими шкафами до потолка. Подпись: «Наконец-то! Спасибо мужу, взяли в рассрочку на два года».
Дата — двенадцатое сентября. Мой разговор про «не смогу» был четырнадцатого.
— Она в рассрочку взяла, — сказала Соня. — До того, как тебе позвонила.
Я смотрела на этот остров. У меня на кухне стол с царапиной от Сониного циркуля, ей тогда было двенадцать.
— Мам, ты чего молчишь?
— Думаю, зачем тогда звонила.
— Затем, чтобы рассрочку ты платила, — сказала Соня. — Мам, ну реально.
Я не стала звонить Лене и спрашивать. Я до сих пор не знаю, правильно это было или нет. Я просто в тот вечер первый раз за много лет не открыла чат «Наши», хотя он жужжал.
***
Раскололось в октябре, во вторник, на приёме.
Я работала с девочкой девяти лет, ставила ей пломбу на шестёрку, и, когда сжала зубы под маской, у меня слева наверху что-то коротко и сухо треснуло. Не больно. Как будто откусила фольгу.
Я доработала. Отпустила девочку, вышла в коридор, потрогала языком. Стенка зуба ушла, край острый, временная пломба висит на честном слове.
— Марин, — сказала я, заглянув в соседний кабинет. — Посмотришь?
Марина Сергеевна посмотрела, поцокала и сказала то, что я и так знала:
— Четыре года, Наташа. Я тебе тогда сказала — три недели.
— Я помню.
— Коронка. И не через полгода, а сейчас, пока ещё есть что коронкой закрывать. По себестоимости соберу, но материал есть материал.
— Сколько?
— Тысяч тридцать пять. И два визита.
Я вышла на парковку, села в машину и просто сидела. Не курю, музыку не включила. Сидела и языком трогала острый край, как ребёнок трогает шатающийся зуб.
Телефон зазвонил. Лена.
— Наташ, слушай, у Славика движок. Совсем. Ему без машины никак, он же на объекты ездит.
— Сколько?
— Шестьдесят. Ну то есть вообще там больше, но шестьдесят не хватает.
— Лен, у меня зуб раскололся сегодня.
Пауза была короткая, деловая.
— Ой. Ну ты полечишь.
— Да. Полечу. За тридцать пять тысяч.
— Наташ, ну ты же сама себе сделаешь, у тебя же там всё под рукой.
Я слышала, как у неё на фоне работает вытяжка. Новая, на новой кухне.
Потом она передала трубку матери, потому что они были в одном доме.
— Наташенька, — сказала мать. — Ну помоги ты им последний раз. Мужику без машины никак.
— Мам, мне нужны эти деньги на себя.
— Так ты же врач. Ты себе бесплатно сделаешь.
Вот тут во мне что-то не взорвалось, а очень спокойно встало на место. Я четырнадцать лет лечила их всех: матери — все нижние, Лене — два канала и вкладку, Славику — переднюю после драки, племянникам — по мелочи, тёте Вале — протез, который мы с техником делали три раза, потому что она всё жаловалась. Я ни разу не взяла с них ни рубля. Я приходила в клинику в свои выходные, включала свет в кабинете одна, потому что администратор в воскресенье не работает.
И за четырнадцать лет ни один из них ни разу не спросил, почему я жую на одну сторону.
— Мам, — сказала я. — Денег не будет.
— В смысле?
— В прямом. Ни шестидесяти, ни девяноста. И дальше тоже не будет.
— Ты что, обиделась на Славика?
— Нет.
— Так если не обиделась, то в чём дело-то?
Я положила трубку. Потом вернулась в клинику и попросила Люсю записать меня к Марине Сергеевне на второе декабря, потому что раньше у неё не было ни одного окна, а я не хотела, чтобы она вставляла меня между пациентами, как в тот четверг четыре года назад.
***
В ноябре Лена приехала. Без предупреждения, в субботу, в одиннадцать утра, с двумя детьми и Славиком. Славик уже выгружал из багажника сумки, когда я открыла дверь.
— Мы к тебе на недельку, — сказала Лена, снимая куртку. — Пацанов заодно посмотришь, у младшего там сзади что-то тёмное.
— Лен, стой.
— Что?
— Не разувайтесь.
Она замерла с одним сапогом в руке.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. У меня одна комната Сонина, вторая моя, и я работаю в понедельник с восьми.
— Мы тебе мешать не будем!
— Будете. Пять человек в двушке всегда мешают.
Славик занёс первую сумку в прихожую и поставил.
— Славик, — сказала я. — Вынеси, пожалуйста.
Он посмотрел на Лену. Лена посмотрела на меня.
— Наташ, ты чего творишь? Мы четыре часа ехали.
— Вы ехали, не спросив.
— А раньше спрашивать надо было? Раньше мы как-то без записи заезжали.
— Раньше — да.
Младший стоял у меня за спиной, у зеркала, и трогал пальцем стекло. Ему семь. Он ни в чём не виноват.
— Тёмное сзади — это, скорее всего, кариес на шестёрке, — сказала я. — Позвони в понедельник администратору, тебя запишут ко мне или к детскому. Есть детский, он лучше меня с ними работает.
— Ты хочешь, чтобы я тебе платила?
— Я хочу, чтобы ты записалась.
— Ты хочешь, чтобы я платила, — повторила она уже громче, чтобы слышала соседка снизу, которая как раз поднималась. — Родному племяннику. Ты, тётка родная.
— Прайс на сайте, — сказала я.
Она сказала ещё что-то. Я закрыла дверь и минут пять стояла в прихожей, держась за ручку, потому что коленки были ватные, а руки холодные. Мне было плохо. Не гордо, не легко — плохо. Я слышала, как они спускаются, как Славик что-то бубнит, как хлопает подъездная дверь.
Потом я пошла на кухню и вымыла кружку, которую не мыла с утра.
***
Мать позвонила через день.
— Ты детей на улицу выгнала.
— Я никого не выгоняла.
— Наташа, я тебя рожала. Я тебя одна поднимала после того, как отец ушёл.
— Мам, я помню.
— А что ты помнишь? Что ты помнишь-то? Ты помнишь, как я на двух работах?
— Помню. И как я с восемнадцати лет работаю — тоже помню.
— Ты всегда была холодная.
Вот это она сказала первый раз в жизни. До этого я была разумная, надёжная, золото, старшая.
— Мам, ты можешь мне звонить, — сказала я. — Я приеду, отвезу к врачу, куплю продукты, привезу лекарства. Я приеду и без просьбы.
— Мне не нужны твои продукты.
— Хорошо.
— На кого я останусь, ты подумала? Ты вот так всех разгонишь и на кого я останусь?
— На Лену. Она в ста метрах от тебя.
Она положила трубку.
Вечером в чате «Наши» тётя Валя написала длинное сообщение про то, что семья — это самое главное и что деньги приходят и уходят, а родные остаются. Двадцать два человека, и все поставили сердечки.
Я нажала «покинуть чат». Приложение спросило: выйти из группы? Я вышла.
***
Второго декабря я лежала в кресле у Марины Сергеевны.
Это оказалось странное чувство — лежать в кресле в своей же клинике, видеть свой потолок снизу, видеть, что на светильнике с краю облупилась краска. Я никогда этого не замечала.
Марина натянула коффердам, поставила зажим и сказала:
— Рот пошире. И не командуй, я знаю, что делаю.
— Я молчу.
— Ты глазами командуешь.
Через двадцать минут у меня в кармане, который лежал на соседнем стуле вместе с халатом, зажужжал телефон. Люся заглянула:
— Наталья Сергеевна, там ваша сестра. Сказать, что вы на приёме?
Я лежала с зажимом во рту, с распоркой, и не могла ответить. Я просто мотнула головой — не то чтобы отказ, скорее «не могу». Марина посмотрела на Люсю поверх маски.
— Скажи, что доктор в кресле.
— Так она спросит, у кого.
— Скажи как есть: доктор лежит в кресле, у неё зуб.
Голосовое я послушала уже в машине, с онемевшей половиной лица.
«Наташ, я не поняла, ты теперь недоступна для нас? Я по делу вообще-то. Мишке к вам записаться, только по-родственному, ты же понимаешь, у нас рассрочка. Ну и вообще, у тебя же зубы, тебе не жалко».
Я слушала это дважды. Потом набрала.
— Записывай Мишку на детского, — сказала я. — Люся тебя запишет, скажи, что от меня.
— В смысле — скажи, что от меня? Это со скидкой?
— В декабре у нас всем десять процентов на детский приём.
— Наташ.
— Лен.
— Тебе правда не жалко родного племянника?
— Мне жалко, — сказала я. — Первый раз за много лет мне себя жалко, и я пока не научилась это делить.
Она сказала, что я изменилась. Что меня как подменили. Что деньги людей портят.
Я не спорила. Я сидела в машине с онемевшей щекой и слушала. Потом сказала, что второй визит у меня двадцатого, и попрощалась.
***
К концу декабря телефон стал тихий.
Я это заметила не сразу, а в один вечер, когда искала номер сантехника и прокручивала список вызовов за месяц. Раньше там было густо: мать, Лена, тётя Валя, двоюродная Оксана, Славик, снова Лена, снова мать. Теперь за декабрь набралось четверо.
Соня — почти каждый день, обычно чтобы спросить, что делать с курицей.
Марина Сергеевна — по работе и не только.
Оля, с которой мы учились в школе и которая позвонила в ноябре просто так, впервые за полгода, и мы проговорили сорок минут ни о чём.
И Игорь.
Игорь позвонил двадцать шестого, вечером.
— Наташ, ты как?
— Нормально. Коронку поставила.
— Какую коронку?
— Шестёрку сверху слева. Я её четыре года откладывала.
Он помолчал.
— Я не знал.
— Ты и не спрашивал.
— Не спрашивал, — согласился он. — Я тут матери полы в кухне переложил. Она хотела линолеум новый, я сказал, что деньгами не могу, а руками могу. Три выходных ушло.
— Хорошо получилось?
— Криво у порога. Она говорит, ничего, дверь закроет.
Мы помолчали ещё немного, и он сказал то, ради чего звонил:
— Наташ. А мать-то за что? Ты Лену отрезала, ладно. А мать за что?
Я стояла на кухне у стола с царапиной от Сониного циркуля и думала, что ответить.
— Мать первая сказала, что я себе сама сделаю, — сказала я наконец. — Игорь, я не отрезала. Я просто перестала платить. Оказалось, что без денег со мной почти не о чем.
— Она тебя ждёт на Новый год.
— Я приеду. С продуктами и без конверта.
Он опять помолчал.
— Ну приезжай, — сказал он. — Я тогда ёлку привезу, у нас на въезде продают. Порог только не задень, там криво.
Двадцать восьмого я жарила котлеты и поймала себя на том, что жую с левой стороны кусочек, который отломила пробовать. Просто так, не думая. Как нормальный человек.
А мать за все праздники не позвонила ни разу. Позвонила девятого января, спросила, не остались ли у меня лишние банки под варенье.
